На тот момент у меня не было своего мнения с оценками моральной стороны вопроса статуса мамы. Помню только, как перед выездом на частном самолете в республику Ренат Мальсагович приехал к нам в съемную однушку с какими - то тремя мужчинами, один из которых был одет в тюбетейку. Они прочитали над мамой какую - то молитву на арабском, потом над ними обоими - и мы улетели…

То, что «вторая жена» - статус относительный, я узнала спустя месяц нашей жизни в республике, когда на порог нашей шикарной квартиры с видом на море нагрянула взрослая хмурая женщина с большими бровями в платке. Она называла маму проституткой и грозила, что повырывает ей космы. Мама плакала и говорила с Ренатом Мальсаговичем по телефону.

А спустя неделю мы впервые поехали с ним вместе в его родовое село - на какое - то мероприятие - шумное, какофоничное и совершенно мне чуждое… Сказать, что мама волновалась - ничего не сказать.

Это был первый раз, когда мы были в селе, когда мы вообще вот так вышли в свет - не в красивый ресторан у моря, где все женщины были одеты по - европейски, вели себя свободно, громко играла музыка, словно бы мы не на Кавказе, а на южном свободном курорте. Это была именно семейная поездка. К клану.

Он представил нас всей семье, включая свою мать - старушку, которая очень плохо говорила на русском и смотрела недобро, но молчала, шамкая своим беззубым ртом. Как я поняла, это была глава семейства. Все ее очень почитали и выказывали уважение. Моя мать ей тоже подарила какой - то красивый брендовый платок, купленный на деньги Рената, разумеется. Та никак не прореагировала.

А еще я тогда впервые увидела Заура - единственного сына Рената Мальсаговича… Двадцатидвухлетнего наследника рода и всего состояния отца…

Я помню то, как он посмотрел на меня в первый раз - словно бы я вошь, грязь под ногтями. Презренная, падшая женщина…

Я совершенно тогда не знала, как себя вести в их обществе. Пока мама пыталась играть роль «одной из невесток», которую ей навязал Ренат, я без смысла слонялась по огромному дому. Общаться из местной молодежи меня никто не звал, детей, кто бы играл и я могла бы хотя бы к ним затесаться, тоже не было, да и вышла я с того возраста - мне через пару недель должно было стукнуть восемнадцать.

 - Что ходишь тут, глаза мозолишь? - рявкнул Заур, внезапно появившийся в коридоре - и посмотрел как - то дико, - вон пошла в женскую половину, дура!

Там я нашла маленькую коморку, где и просидела часов до пяти, когда мама забрала меня с заплаканными глазами и сказала, что мы едем в город. Больше в село нас не брали.

Второй раз мы оказались там уже сейчас. На девятый день после похорон Рената Мальсаговича. Я не хотела ехать, но мать заставила. Она всегда заставляла меня оказывать честь семье, пусть я и была чужим ребенком от русской, которую «Ренат зачем - то притащил с собой из Москвы». Пусть мать и сама осталась чужачкой, совратившей чужого мужа.

А теперь Рената не стало. Еще десять дней назад он был у нас, ел мамин борщ, улыбался ей, заигрывал и принес полный дом подарков, а сейчас… он лежит в земле. И все, что осталось у нас - это открытое презрение его семьи, настоящей семьи, а не такой, какой были мы.

Но ужас был в том, что к презрению теперь добавилась и ненависть…

Иначе как можно объяснить то, что они сделали с нами, не успело остыть тело Рената Мальсаговича?

Мы проснулись в пять утра от дикого, истошного стука в дверь. Я сначала решила, что в доме пожар, а потом оказалось, что это кредиторы…

Спустя десять минут мама сидела, схватившись за голову, перед рассыпанными веером на столе бумажками с какими - то баснословными счетами за электричество, газ, свет, ипотеку за жилье, которое, мы считали, в собственности у Гаирбекова…

Нам дали неделю, чтобы съехать и погасить долг…

Иначе - долговая яма для мамы. Другими словами - тюрьма…

Тюрьма! Господи! Для моей мамы, которая за всю жизнь мухи не обидела!

Когда кредиторы ушли, мама завыла.

И это уже была не просто женская тоска по ушедшему мужчине.

Она плакала, потому что платить было нечем. Даже если бы мы продали все украшения и подарки Гаирбекова, для погашения долга денег бы не хватило.

Но самым чудовищным было то, что мы обе понимали - Ренат не мог так поступить. То, что сейчас происходило - это целенаправленные действия, направленные на то, чтобы уничтожить нас… Уничтожить или прогнуть…

И вот, мы здесь, в селе… Получаем еще одну порцию унижения. То ли вымаливать прощение? То ли… на что - то надеяться… Не знаю, на что рассчитывала моя мама…

В комнату резко постучались.

Я вздрогнула, поправляя то и дело сползающий с моих непослушных белых волос черный платок. Мама снова всхлипнула, словно бы внешний раздражитель опять включил у нее краник со слезами.