Прошло три дня после визита барона. Три дня, в течение которых Анна всеми силами старалась отогнать навязчивое чувство надвигающейся беды. Она с головой ушла в работу, пытаясь превратить тревогу в действие. Вместе с Лилией они закончили расчистку самой большой грядки и высадили на нее последние зерна редиса. Анна, вооружившись найденными в сарае старыми, ржавыми, но еще годными столярными инструментами, принялась чинить ставни на окнах их жилой комнаты и кухни. Каждый удар молотка, заглушавший звенящую тишину, был вызовом барону, миру и самой судьбе.

Мишель, видя ее напряжение, старался помочь как мог: подавал гвозди, которые с трудом выдёргивали из старой мебели и рухляди из чуланов, держал доски, а в перерывах тихо рассказывал сестре истории из найденных в библиотеке книг. Дом, казалось, тоже ощущал грозовое предчувствие и вел себя на удивление смирно. Шепоты стихли, а по ночам слышался лишь привычный скрип старых балок. Даже Печальная Дама не являлась. Только раз Анна, поднимаясь по лестнице, мельком увидела в темном зеркале отражение старой графини – та стояла, гордо выпрямившись, и ее прозрачное лицо было искажено не печалью, а холодным, аристократическим презрением. Как будто она всем видом показывала, что такие выскочки, как барон Кригер, и при ее жизни не смели переступать порог Вороновой Усадьбы.

Расписку, подброшенную призраком, Анна спрятала в самое надежное место – под отходящую плитку в камине, который они не использовали. Это была ее первая и пока единственная козырная карта, крошечный клочок доказательства, что барон уже давным-давно обкрадывал ее семью. Но одной расписки, увы, было мало. Нужна была система, нужны были счета, книги, нужны были неоспоримые доказательства. И она не знала, где их искать.

На четвертый день гроза разразилась. Утро началось как обычно. Лилия растопила плиту, чтобы испечь хлеб, Анна, позавтракав с Мишелем краюхой вчерашнего хлеба с варёным яйцом, отправилась в огород проверить, не взошел ли редис. Едва она вышла на крыльцо, как ее нос уловил едкий запах, не вписывавшийся в привычную палитру ароматов утра – влажной земли, травы и лёгкого далёкого дыма печных труб. Это был запах гари.

– Лилия! – крикнула Анна, оборачиваясь к дому. – У нас что-то сгорело?

– Что? Нет, барышня! – испуганный голос служанки донесся из кухни. – Хлеб еще даже в печь не поставила!

Тогда Анна повернулась к воротам, и у нее похолодело внутри. Из-за стены, огораживающей хозяйственный двор, валил густой, черный дым.

Сердце ее бешено заколотилось. Она схватила подол платья и бросилась через двор. В горле встал ком, в висках стучало: «Только не сарай! Только не сарай с курами и нашим инвентарём!»

Но нет, дым валил не оттуда. Он поднимался с заднего двора, с того места, где они сложили результат своих многодневных трудов – все сено и солому, что им удалось накосить на окрестных лугах для будущего перегноя, для утепления на зиму курятника и перенабивки тюфяков – пуха для перин взять было, увы, неоткуда. Результат недели каторжного труда, их страховка на будущее. И сейчас он горел.

Анна выбежала за угол и остановилась, охваченная ужасом. Огонь с треском пожирал сухую траву, языки пламени взмывали в небо, разбрасывая вокруг хлопья черного пепла. Жар был таким, что нельзя было подойти ближе, чем на десять шагов.

Рядом, беспомощно брякая полупустым ведром, остановилась Лилия. Ее лицо исказилось, и по щекам заструились слёзы, но от жара они мгновенно высыхали на щеках.

– Как же так?! – проговорила она, увидев Анну. – Почему? Я ведь несколько минут назад здесь была…

Анна стояла как вкопанная, глядя на то, как горит их труд, их надежда на удобренные грядки и теплую подстилку на зиму. Это не мог быть случайный пожар. Они тщательно следили за огнем, костер для сжигания мусора разводили в другом, специально отведенном и очищенном от травы месте. Да и утро было росистым, сырым.

Это был поджог. Демонстративный, наглый, циничный.

– Мишель! – резко обернулась Анна. – Немедленно в дом! И не подходи к огню!

Мальчик, тоже прибежавший на шум и застывший в ужасе, кивнул и бросился назад, в безопасность толстых каменных стен.

Анна схватила второе ведро, стоявшее у колодца, и вместе с Лилией они принялись таскать воду. Но их усилия были каплей в море. Две хрупкие девушки с парой ведер не могли справиться с бушующим костром. Они могли только смотреть, как их запас превращается в горстку пепла. Счастье уже, что безветренная погода не позволила пожару перекинуться на худую крышу сараюшки, где хранился инвентарь и жили их единственные кормилицы куры. Или на деревья в саду.

Когда огонь наконец потух сам собой, не оставив ничего, кроме черного, дымящегося пятна на земле, наступила звенящая тишина. Анна и Лилия стояли, обнявшись, покрытые сажей, с покрасневшими от дыма глазами. От их недельного труда не осталось ничего.

– Это он, – прошептала Лилия, и в ее голосе не было вопроса, только констатация неприятного факта. – Это барон. Точно его работа.