Я не знаю сколько времени стою под струями воды, пытаясь успокоить дыхание. Мысли ведут безумный хоровод. Что это было с ним? Со мной? Что произошло с нами? Ведь мы оба почувствовали, как искры залетали в этом маленьком пространстве. Ну и как мне себя вести с ним, когда я выйду из душа? И самый главный вопрос, на который должна ответить себе сама: я рада, что он ушёл или…

А что, если он ждет меня в своей комнате за дверью? Очень надеюсь, что его там сейчас не окажется. Наверное, самое лучшее делать вид, что нечего не произошло. Сейчас надо быстро выйти и проскочить в соседнюю комнату, где лежат мои вещи.

Распахиваю дверь ванны и нахожу свою пижаму с халатом на полу у входа. В комнате никого нет. Спасибо Алексею большое за это!

Переодеваюсь и невольно начинаю осматривать его комнату. Обычная мужская спальня. Небольшой рабочий стол с открытым ноутбуком. Рядом фото. Подхожу ближе. Вася, Алексей и Елизавета Ивановна — мама Алексея и Васина бабушка — сфотографированы где-то на юге.

Трогаю рукой мокрые волосы. Наверняка в этом доме есть фен. За дверью слышны шаги. Видимо Алексей вернулся.

— Алексей, — громко спрашиваю, открывая дверь. — а у тебя есть фен? Я хотела…

И сталкиваюсь в дверях с его матерью.

— … волосы посушить… — заканчиваю я, глядя в изумленные глаза женщины.

— Марина Игоревна?! — восклицает она.

— Елизавета Ивановна, — говорю тихим упавшим голосом.

Боже, как стыдно! Я в халате на пороге спальни ее сына! Что она подумает…

— Здрасьте, Марина Игоревна! — этот звонкий голос добивает меня.

— Здравствуй, Вася! — выдавливаю из себя.

Провалиться! Прям сейчас! Прям тут! Ну пожалуйста! Сердечный приступ! Конец света! Ну хоть что-нибудь, пусть случиться прямо сейчас!

Но нечего не происходит. Елизавета Ивановна просто удивлённо смотрит на меня, а Вася с каким-то, как мне кажется, злорадным удивлением произносит:

— А что вы тут делаете? У папы в комнате?

Нет, я просто не выдержу это! Я хочу умереть со стыда!

— Ты же слышал, Вася, — спокойно говорит Елизавета Ивановна. — Марине Игоревне нужен фен. Иди, сбегай к Людмиле, спроси про ужин. Поищи отца, он возможно в кабинете или у Семена в сторожке. — переводит взгляд на меня. — У меня есть фен, Марина Игоревна. Пойдемте ко мне. Я вам его дам.

Вася с быстрым топотом летит вниз. А я медленными шагами иду за его бабушкой. Кажется, меня ждет крайне неприятный разговор.

— Держите, — протягивает она мне фен, когда мы заходим в ее комнату. — Где-то у Людмилы была еще плойка. Вам она нужна?

— Что? — верчу я фен в своих руках, — а, нет, спасибо.

Я должна что-то сказать, должна что-то объяснить. Но мне стыдно посмотреть ей в глаза. Учительница ее внука в комнате ее сына практически без одежды — потрясающая ситуация. Пауза затягивается. Елизавета Иванова садиться в кресло, а я стою перед ней.

— Как вы, Марина Игоревна? — начинает она мягко, — у вас все в порядке? Присядете?

Поднимаю на нее удивленный взгляд. Это совсем не то, что я рассчитывала услышать.

— Я бы предложила вам чашечку чая, — она изящным жестом показывает на чайничек на кофейном столике. — Но скоро у нас время ужина, а перебивать аппетит не очень хорошо. Вы же останетесь на ужин?

— Что? Ах, да. Да. — неуверенно говорю я и продолжаю вертеть в руках фен.

— Садитесь, Марина Игоревна.

Опускаюсь на краешек, запахиваясь еще больше в халат.

— Вы не ответили на мой вопрос, — тихо и вкрадчиво повторяет Елизавета Ивановна, — у вас все в порядке?

Я вздыхаю и не знаю, что ответить.

— Марина, — позвольте, я буду вас звать так, под крышей дома моего сына? Марина, я вас хорошо узнала за все это время, а еще я хорошо разбираюсь в людях. Я знаю вас. Я знаю моего сына. И то, что вы сейчас в таком виде здесь, может говорить только об одном — у вас что-то стряслось. Я конечно уже стара женщина, отставшая от жизни, — легкая и слегка лукавая улыбка касается ее губ, — но возможно вам просто надо поговорить и станет легче.

Она наклоняется ко мне и ее ладонь накрывает мои руки, сжимающие этот треклятый фен. Ее пальцы такие теплые, покрытые сеточкой морщин, но все равно такие изящные. Я смотрю на ее руки и чувствую, как ком слез подбирается к глазам. Старые, теплые женские руки. Руки мамы. Руки, которые некогда меня уже не обнимут и не прижмут к себе.

И я начинаю говорить. Сначала сбивчиво, потом все быстрее и быстрее. У моих глаз оказывается платок, и спустя минуту, я уже некрасиво шмыгаю носом. Через какое-то время уже громко сморкаюсь в салфетку и все говорю, говорю. Не замечаю в какой момент вообще оказываюсь на груди Елизаветы Ивановны, и она гладит меня, чтобы успокоить.

— Как-как? — переспрашивает она меня и хохочет, — клейстером?!