Лечебница спасала меня тем, что не позволяла распасться.

К вечеру Сойр уже сидел в постели, завернувшись в одеяло, и с важным видом ел жидкую кашу. Яр не отходил от матери и смотрел на меня так, будто я умею не только сбивать жар, но и отгонять от дома саму смерть. Дарек злился, что ему не дают встать, а значит, шел на поправку. В правом крыле Брен добил подпорки, и крыша, похоже, действительно решила прожить с нами до весны, а не умереть в ближайшую метель.

Все было хорошо.

Настолько, насколько вообще может быть хорошо в ледяном доме, полном больных, чужих долгов и слишком поздних прозрений.

К ночи я снова осталась в кабинете одна.

Письма лежали в ящике.

Я не трогала их.

Не могла.

Не хотела.

И все же они были здесь, совсем рядом, как тихая, но уже неотменимая часть моей новой правды.

На столе передо мной лежали другие бумаги: список исчезнувшего управляющего, пометки Освина, два новых маршрута поставок, которые теперь вели к одному и тому же имени в столице, и сводка по нижнему складу. Я старалась смотреть только на них.

Получалось плохо.

Потому что иногда даже в чернилах и цифрах проступает лицо человека, которого ты слишком долго любила так, как он того не замечал.

Стук в дверь прозвучал негромко.

Я даже не вздрогнула.

Слишком уже много людей в этом доме входили ко мне без красивых церемоний.

— Да?

Дверь открылась.

Рейнар.

Он вошел тихо, как человек, который уже понял: резкие движения рядом со мной заканчиваются не тем, на что он привык рассчитывать.

Без плаща.

Без перчаток.

Лицо усталое.

Собранное.

И что-то в нем сегодня было иным.

Не мягче.

Решительнее.

Я не встала.

— Если вы пришли снова извиняться, не надо.

Он закрыл дверь за собой.

— Я пришел не за этим.

— Тогда за чем?

Он подошел к столу.

Не слишком близко.

Остановился напротив, положив ладони на спинку пустого стула, будто сначала дает мне возможность выгнать его и только потом сядет.

Умно.

И опасно.

— Мне нужно сказать то, что я должен был сказать раньше, — произнес он.

Я невольно усмехнулась.

— Удивительный вечер. Все вокруг слишком поздно начинают говорить.

Он принял и это.

Как принимал в последние дни почти все — без той мужской ярости, за которую удобно цепляться, когда хочется снова спрятать свои чувства за злостью.

— Да, — сказал он. — Но молчать дальше будет хуже.

Я молча указала на стул.

Он сел.

Я осталась за столом, по другую сторону лампы, бумаг и всей той жизни, которую он только сейчас начал видеть по-настоящему.

Некоторое время он молчал.

И это молчание было не пустым. Не тем прежним, в котором он просто не считал нужным идти дальше. Это было молчание человека, который впервые за долгое время выбирает слова не для власти и не для приличия, а потому что ошибиться страшно.

Наконец он сказал:

— Я не прошу тебя забыть.

Я смотрела на него спокойно.

— Хорошее начало.

— И не прошу простить меня сейчас.

— Еще лучше.

Уголок его рта дрогнул.

Почти болезненно.

— Ты издеваешься.

— Немного.

— Заслужил.

— Да.

На этом коротком “да” снова повисла тишина.

Он больше не пытался делать вид, будто может защититься от меня гордостью. И это, пожалуй, ранило сильнее всего.

— Я понял одну вещь, — сказал он. — Не в столице. Не после письма. Не здесь, в первую ночь. А только теперь, когда увидел все до конца.

Я не отвела взгляда.

— Какую?

Он смотрел прямо на меня.

И в этом взгляде не было ни лорда, ни дракона, ни человека, который привык повелевать.

Только мужчины. Очень упрямого. Очень позднего. И впервые — настоящего.

— Что я потерял тебя раньше, чем понял, кто ты для меня.

Слова вошли тихо.

Глубоко.

Без красивого удара.

И именно оттого чуть не сбили мне дыхание.

Я опустила пальцы на край стола.

Очень ровно.

Чтобы не выдать, как сильно дрогнуло внутри.

— Это признание? — спросила я.

— Да.

— Или удобный вывод после того, как стало ясно, что я уже не вернусь прежней?

Он на секунду прикрыл глаза.

— И это ты тоже имеешь право спросить.

— Но?