— Позавчера ночью. После разговора с Леоном. Я поднял старые ящики у Мирены и внутреннюю переписку прислуги за тот год. Сначала искал хозяйственные следы. Нашел это.

— И решили показать сейчас?

— Нет. — Он сделал паузу. — Я решил показать, когда смогу сказать это тебе прямо, а не как лорд, которому неловко за грязь в доме.

Я подняла на него взгляд.

— А как кто?

— Как мужчина, который слишком долго жил рядом с ложью и принял ее за порядок.

Вот.

Вот она, настоящая сердцевина.

Не только чужая интрига.

Не только Мирена.

Не только письма, спрятанные в ящики.

Еще и он.

Человек, который был рядом с этой ложью достаточно близко, чтобы почувствовать ее, но не сделал этого вовремя.

Я взяла еще один лист.

Короткий.

Почти детский по теплоте.

“Сегодня выпал первый снег. Я подумала, что на севере он, наверное, красивее…”

Я сама уже не помнила, что писала такое.

А ведь писала.

Жила этим.

Ждала ответа.

Потом перестала.

Потом решила, что просто не нужна.

— Значит, — сказала я очень тихо, — у нас украли не только поставки.

Он ничего не ответил.

Потому что и так понял.

Я продолжила сама:

— У нас украли шанс.

Рейнар подошел ближе.

Только теперь.

Когда между нами уже лежало это прошлое.

— Да.

Я сжала письмо в пальцах.

Не сильно.

Но бумага все равно дрогнула.

— И что мне теперь с этим делать, Рейнар?

Он молчал.

И на этот раз я не злилась за молчание.

Потому что ответа не было.

Ни у него.

Ни у меня.

— Я не могу вернуть тебе тот год, — сказал он наконец. — Не могу вернуть женщину, которая тогда ждала моих писем. Не могу сделать вид, что если бы прочитал их, все обязательно стало бы иначе. Но я могу не лгать тебе больше ни в чем.

Я подняла глаза.

— И это должно меня утешить?

— Нет.

— Тогда зачем вы это говорите?

Он тяжело выдохнул.

— Потому что если я снова начну выбирать удобную тишину, мы оба уже не выйдем из нее никогда.

Справедливо.

Жестоко.

Правильно.

Я опустила взгляд на письма.

Потом медленно собрала их в ровную стопку.

— Как Мирена это объяснила бы сейчас? — спросила я.

— Заботой.

— Конечно.

— И тем, что ты была слишком чувствительной, а я — слишком занят.

— А вы?

Я снова посмотрела на него.

— Вы сами чем это объясняете?

На этот раз он не ответил сразу.

Подошел к окну.

Постоял спиной ко мне.

Потом все же сказал:

— Тем, что мне было удобно жить в доме, где все уже разложено по местам. Я не любил ложь. Но слишком долго принимал ее за порядок, если она не мешала моему долгу.

— И я тоже была частью этого порядка?

Он повернулся.

Лицо у него стало совсем жестким.

Будто сам вопрос резал сильнее, чем хотелось признать.

— Да.

Я кивнула.

Вот и все.

Иногда самое больное — не предательство даже.

А ясность.

Та, после которой уже нельзя ничего романтизировать.

Ни свое терпение.

Ни чужую холодность.

Ни “обстоятельства”.

— Хорошо, — сказала я.

Он нахмурился.

— Что именно хорошо?

— То, что теперь я знаю правду до конца.

— Элина…

— Нет. Подождите.

Я встала.

Взяла всю связку писем.

Прижала к груди не потому, что было нежно.

Потому что это все-таки были мои слова. Моя прежняя жизнь. Моя, а не Мирены, не дома Арденов и не его позднего прозрения.

— Если бы вы прочитали их тогда, вы бы пришли ко мне?

Вопрос вырвался сам.

Наверное, я не хотела его задавать.

Но он уже был в воздухе.

Рейнар не отвел взгляда.

И не солгал.

— Не знаю.

Я коротко закрыла глаза.

Вот.

Правильный ответ.

Ужасный.

Но правильный.

Потому что если бы он сейчас сказал “да”, я бы не поверила. А если бы сказал “нет” — это был бы уже просто удар.

“Не знаю” оказалось самым человеческим и самым невыносимым.

— Спасибо за честность, — сказала я.

И только по собственному голосу поняла, как он стал хриплым.