— Но нет. Не удобный вывод.

Он наклонился чуть вперед.

— Я не хочу вернуть ту женщину, которая молчала рядом со мной. Не хочу, чтобы ты снова стала удобной. Не хочу, чтобы ты смягчилась просто потому, что мне так легче.

Вот теперь я подняла глаза быстро.

Слишком быстро.

Потому что этого я от него не ждала.

— Тогда чего вы хотите?

Он ответил сразу.

Без паузы.

Без игры.

— Шанса.

Я долго молчала.

Не потому, что не понимала.

Как раз слишком хорошо понимала.

Именно это слово висело между нами уже давно, просто ни один не называл его вслух.

Шанс.

Не прощение.

Не возврат.

Не чудесное исцеление.

Просто шанс.

И от этого становилось только труднее.

— Вы понимаете, что просите? — спросила я наконец.

— Да.

— Нет.

Я покачала головой.

— Не понимаете. Потому что шанс — это не посмотреть на меня другим взглядом. Не защитить перед чиновником. Не поставить печать. Не сказать “мне жаль” и даже не сказать то, что вы сказали сейчас.

Он слушал молча.

— Шанс, Рейнар, — это каждый день. Каждый раз. Каждый выбор. Это не брать меня обратно в свой мир. Это приходить в мой так, чтобы не задавить его собой.

Он медленно кивнул.

— Да.

— И еще.

Я встала.

Слишком долго сидеть под этим взглядом было уже опасно.

Подошла к окну.

Снаружи белел снег, темнел двор, у конюшни горел фонарь. Дом дышал за спиной, теплый внутри и ледяной снаружи.

— Если вы хотите шанс, — сказала я, не оборачиваясь, — вы не имеете права просить его как муж, который вспомнил о жене. Только как мужчина, который понимает, что я могу больше не выбрать его.

За спиной стало очень тихо.

Так тихо, что я почти слышала, как он дышит.

— Я понимаю, — сказал он.

Я все же обернулась.

— Правда?

Он встал.

Медленно.

Не делая ко мне ни шага.

— Да. И именно поэтому прошу.

Вот она.

Настоящая разница.

Старый Рейнар взял бы как должное само право быть услышанным. Этот — стоял напротив и, кажется, впервые в жизни позволял женщине решать без давления, без долга, без фамилии и без роли.

Я ненавидела то, как сильно это на меня действовало.

— Почему сейчас? — спросила я.

— Потому что сейчас я вижу.

— Меня?

— Тебя. — Он сделал паузу. — И себя рядом с тобой таким, каким я был.

Я отвела взгляд.

Больно.

Слишком.

— И что вы видите?

— Человека, который был слеп. Труслив не в бою, а там, где надо было один раз встать между женщиной и собственным домом. Человека, который считал, что если он не кричит и не ломает, то уже хорош. Человека, который принял твое молчание за согласие, потому что так ему было удобнее жить.

Я закрыла глаза.

Всего на секунду.

Потому что слушать это было тяжелее, чем ругаться.

Он продолжил уже тише:

— И я больше не хочу быть этим человеком.

Эта фраза осталась между нами, как жар от печи, к которой нельзя подойти слишком близко — обожжет.

Я отошла от окна.

Остановилась по другую сторону стола.

— А если я не дам вам шанс?

Он побледнел едва заметно.

Но ответил без колебания:

— Тогда я все равно закончу то, что начал здесь. Защищу дом. Разберусь с теми, кто это устроил. И не трону тебя там, где ты скажешь не приближаться.

У меня стиснуло горло.

Потому что именно так и говорят люди, которые действительно поняли цену выбора.

Без условий.

Без торговли.

Без “после всего, что я сделал”.

Я сжала пальцы в кулак, чтобы они не дрогнули.

— Вы понимаете, как это звучит?

— Как?

— Как будто я все еще могу вам поверить.

Он смотрел очень прямо.

— А можешь?

Вот теперь вопрос ударил уже в меня.

Не в мою память.

Не в старую боль.

В настоящее.

Могу ли я?

Не безоглядно, как когда-то.

Не сердцем, которое само бежит навстречу одному взгляду.

Но той новой, собранной частью себя, которая научилась судить людей по их цене, по их поступкам, по тому, что они делают, когда им уже невыгодно быть честными?

Я не знала.

И именно незнание было самым страшным.