Потому что я сказала то, что между нами и без того стояло все это время, но теперь стало голой правдой на холодном воздухе.

— Я знаю, — ответил он тихо.

— Нет. Вы только сейчас начали узнавать цену.

Он не стал спорить.

Не стал хватать меня за руку.

Не стал говорить “прости” так, будто этим можно оплатить долг за два года.

И в этом, наверное, снова была его поздняя, тяжелая правильность.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал сейчас? — спросил он.

Вопрос прозвучал просто.

Без мужского самолюбия.

Без приказа.

И вот от этого стало еще труднее.

Я медленно выдохнула пар в мороз.

— Сейчас? Ничего для меня. Для дома — много.

Он кивнул.

— Хорошо.

— И еще…

Он ждал.

— Не заставляйте меня благодарить вас за то, что должно было быть естественным.

— Не буду.

Тишина между нами повисла короткая, почти мирная.

А потом со стороны конюшни донесся крик.

Один из присланных из столицы работников махал рукой:

— Кайр! Тут лошадь хромает, и ящик с корнями промок!

Жизнь снова разрезала все пополам.

Я развернулась первой.

— Я к кладовой.

— Я с тобой, — сказал Рейнар.

Я остановилась.

Чуть обернулась.

— Нет. Идите к Освину. Если сегодня нас пробуют взять снаружи, завтра ударят по бумагам.

Он посмотрел так, будто хотел возразить.

Но все же ответил:

— Хорошо.

И ушел.

Подчинился.

Это тоже было новым.

В кладовой я нашла Тиссу уже в боевом настроении.

— Я этих суконных крыс к полкам и на шаг не подпущу, — заявила она, перекладывая новые корни на сухую полку. — Хоть с бумажкой, хоть без.

— И правильно.

— Правильно-то правильно. Только долго так не протянем.

Я повернулась.

— Что ты имеешь в виду?

Она распрямилась.

Потерла поясницу.

— То и имею. Если по дому снова пойдут такие наезды, нам людей не хватит и на больных, и на склад, и на кухню, и на стражу.

Я молчала.

Потому что это тоже была правда.

Рейнар мог отбить один удар.

Два.

Три.

Но лечебница не крепость, а живой дом. Его нельзя бесконечно держать только на воле и нескольких сильных руках.

— Тогда будем искать, кому еще можно доверять, — сказала я.

— Из местных?

— Да.

— Местные пойдут, если увидят, что ты и дальше здесь хозяйка, а не временная прихоть лорда.

Слова ударили точно.

Я поставила короб на полку чуть резче, чем хотела.

— Я не временная.

Тисса посмотрела на меня очень внимательно.

— Вот это тебе и надо показать всем до конца.

После обеда мы с Кайром ушли в нижнюю часть двора смотреть старый сарай, который можно было переделать под отдельное хранение сухих припасов. Идти пришлось через сугробы, по утоптанной тропе вдоль задней стены. Снег слепил, ветер кусал лицо, но мороз уже не казался мне врагом. Только условием.

— Ты сердишься, — сказал Кайр, когда мы остались вдвоем у сарая.

— На что именно?

— На многое. Но сейчас — на него.

Я прислонилась ладонью к грубой дверце сарая.

Пахло старой древесиной и промерзшей землей.

— Он сделал правильно.

— Да.

— И это не отменяет того, что мне от этого почти больно.

Кайр молчал.

Хорошо молчал.

Не как человек, который не знает, что сказать.

Как тот, кто понимает: иногда женщине нужно не утешение, а пространство, в котором ее слова не будут торопливо чинить.

— Я не хочу, чтобы он становился хорошим слишком поздно, — сказала я наконец.

Он смотрел на меня очень спокойно.

— Это не спрашивают.

— Ненавижу, когда ты говоришь так просто.

— Зато честно.

Я невольно усмехнулась.

Да.

Именно за это его и было опасно держать рядом.

— А ты? — спросила я. — Ты как это видишь?

Кайр провел рукой по вороту куртки, стряхивая снег.

— Вижу мужчину, который наконец понял, что у него пытаются отобрать не вещь, а живого человека.

— А еще?

Он чуть прищурился.

— А еще вижу, что тебя это злит сильнее, чем пугает.

— Потому что раньше он так не делал.

— Знаю.

Он сказал это тихо.