За день мы засеяли три поля. Я устала так, что ноги гудели, поясница ныла, и даже амулет едва теплился — отдал почти всю накопленную за зиму силу. Ричард нёс меня почти на руках до дома, обнимая за плечи, шепча: «Потерпи, сейчас отдохнёшь». Жанна ругалась — страшно, сочно, как умела только она, — поила чаем с мятой и ромашкой, заставляла съесть тарелку горячего бульона, велела лежать и не вставать без спроса.

— Завтра я ещё в одно поле выйду, — сказала я, откидываясь на подушки.

— Нет, — отрезал Ричард, и в его голосе прозвучала такая твёрдость, с какой он, наверное, командовал в бою. — Ты останешься дома и будешь готовиться к родам. Посевную доделают люди. Ты своё сделала — благословила.

— Я и так готовлюсь, — улыбнулась я, поглаживая живот, где ребёнок, услышав спор, вдруг толкнулся — сильно, требовательно, будто говорил: «Мама, слушайся папу».

— Видишь? — сказал Ричард, положив ладонь поверх моей. — Даже он со мной согласен.

Я засмеялась. Усталость отступила, уступив место тихой, глубокой радости. За окном темнело, в печи догорали дрова, и где-то далеко, в полях, ещё гремели голоса — последние сеятели заканчивали работу при свете фонарей. Земля принимала семена. Весна начиналась.

А подготовка к родам шла полным ходом. В усадьбе пахло кипячёным льном, травами и напряжённым ожиданием. Каждый день приносил что-то новое: то Агнесса приносила очередную партию сорочек — крошечных, невесомых, с завязками на плечах, — и мы перебирали их, гладили, складывали в сундук. Пеленок было столько, что хватило бы на тройню — десятки метров тонкого, мягкого льна, из которого я потом буду заворачивать малыша, чтобы ему было тепло и уютно, как в коконе. Астер связала конверт на овчине — белый, с капюшоном, украшенный вышитыми васильками, — чтобы выносить на улицу даже в самый лютый мороз. Ольнара смастерила подвесную колыбельку — лёгкую, из ивовых прутьев, она раскачивалась от малейшего дуновения и тихо поскрипывала, убаюкивая. Мирк сколотил люльку из сосновых дощечек — основательную, на ножках, с высокими бортами.

— Чтобы пахло лесом, — сказал он, проводя ладонью по гладкой, отполированной поверхности. — Это полезно для младенца. Сосна — она живая, дышит.

Колыбель поставили в нашей спальне, у стены, напротив окна. Я часто сидела рядом, гладила резные бока, вдыхала смолистый запах дерева и думала о том, кто будет в ней спать — мальчик или девочка. Мы с Ричардом решили не узнавать.

— Пусть сюрприз будет, — сказал он однажды, когда я пришла от Бенедикта, где мне в очередной раз предлагали определить пол. — Я и так счастлив. Мне всё равно, лишь бы вы были здоровы.

Бенедикт навещал меня каждый день. Он приходил утром, ещё до завтрака, снимал шапку, кланялся и начинал осмотр: слушал пульс, проверял живот (надавливал осторожно, холодными пальцами), давал отвары из трав — успокаивающие, укрепляющие, с мятой, душицей и корнем валерианы. Больше всего он боялся отёков, но их не было — только тяжесть, которая к вечеру наливала ноги свинцом, и я с трудом забиралась на кровать.

— У вас богатырское здоровье, госпожа, — говорил он, удовлетворённо кивая. — Не то что у иных барышень. Те чуть чихнут — и готовы упасть в обморок. А вы — как дуб.

— Я не барышня, — отвечала я, поглаживая живот. — Я Хранительница. И моя магия — не только в амулете.

За неделю до родов я перестала выходить из дома. Жанна велела лежать, и я лежала, но не без дела. Ходила по комнатам, держась за стены и мебель, потому что центр тяжести сместился, и равновесие давалось с трудом. Перебирала приданое: крошечные распашонки, чепчики, ползунки, всё разложенное по стопкам. Читала детские сказки — нашла в старой библиотеке толстый том с картинками, пылившийся на нижней полке. Истории о храбрых зверятах, о девочках, которые не боялись волков, и о мальчиках, которые спасали принцесс. Ричард крутился рядом, помогал, советовал, хотя в детях не смыслил ничего: не знал, как держать младенца, как пеленать, как укачивать.

— Ты будешь хорошим отцом, — успокаивала я, видя его растерянное лицо.

— Боюсь, что нет, — вздыхал он, потирая затылок. — Я умею командовать солдатами, умею вести хозяйство, но ребёнок... это другое.

— Тогда я научу. Мы вместе научимся. Никто не рождается с умением быть родителем.

В последний вечер перед родами — я ещё не знала, что это последний, но тело подсказывало: что-то изменилось, живот опустился, дышать стало легче — мы сидели в беседке. Весна уже вступила в свои права: набухли почки на берёзах, стали липкими и пахучими, пробивалась первая трава — робкая, бледно-зелёная, она пробивала прошлогоднюю листву. Солнце село за лес, и небо полыхало оранжевым и багряным, как зарево большого пожара. Птицы затихали, только где-то вдалеке стучал дятел.

— Ты готова? — спросил Ричард, глядя на закат.

— Готова, — ответила я, хотя внутри всё дрожало. — А ты?

— Боюсь, — он взял мою руку, и я почувствовала, как его пальцы холодеют. — Боюсь за тебя. Роды — это всегда риск.

— Не бойся. Я рядом. Мы вместе.