Я повернулась на бок, свернулась калачиком — поза эмбриона, поза защиты, поза человека, который хочет стать маленьким и незаметным, чтобы боль не нашла. Подтянула колени к груди, обняла себя за плечи. Амулет лежал на груди, грел, успокаивал — его тепло было ровным, живым, как сердцебиение. Но тоска никуда не уходила. Она была внутри — глубокая, как колодец, в который упало ведро, и всё никак не удаётся достать.

За окном шумел ветер. Не порывами, а долгой, тягучей песней, которая набирала силу и снова стихала. И пахло дождём — тем особенным запахом, который бывает перед первым осенним ливнем, когда небо ещё чистое, но воздух уже тяжёлый от влаги. Осень. Время сбора урожая и подведения итогов. Сады отдали плоды, поля — зерно, огороды — корнеплоды и соленья. А я, как старое дерево, подсчитывала, что успело созреть во мне.

Я подвела итоги. Вслух, шёпотом, чтобы никто не слышал:

— У меня есть дом — тёплый, крепкий, с печами, которые дышат жаром. Есть люди — тридцать семь душ, считая детей. Есть земля — поля, луга, лес, река. Есть магия — та, что течёт в амулете и во мне, та, что заставляет колосья клониться и ветры стихать. — Я замолчала, сглотнула ком в горле. — Но нет семьи. Нет мужа, который вернётся вечером и просто поставит чайник, не требуя отчёта о делах. Нет того, кто обнимет ночью, уткнувшись лицом в мои волосы. Нет того, кто разделит заботы — не из чувства долга, а потому что наши заботы стали общими. Нет того, кто будет рядом всегда — когда я смеюсь, когда злюсь, когда плачу в подушку, как сейчас.

Я вспомнила Эрика и Селин, как они смотрят друг на друга на людях — стеснительно, но не скрывая. Жака и Брижит — как они перешучиваются, и в каждой шутке слышится долгая привычка быть вместе. Даже кузнеца Мирка и его жену — она приносит ему обед в кузницу, и он оставляет молот, чтобы открыть крынку и поцеловать её в висок. Все эти маленькие, будничные знаки любви, которых я была лишена.

— Твоё время придёт, — сказала во сне та, другая Анна. Она говорила спокойно, уверенно, как человек, который уже получил своё и не сомневается в чужом будущем.

Я не знала, верить ли ей. Но хотелось верить. Отчаянно, как утопающий хватается за ветку. Потому что если не верить, то зачем вставать по утрам, зачем командовать урожаем, зачем вникать в каждую ссору и каждую нужду? Ради чего всё это — если вечером возвращаться в пустую спальню, где только амулет хранит тепло?

Утром я спустилась к завтраку красными глазами. Опухшие веки, тени под глазами, нос, который покраснел — я видела себя в тусклом зеркале на лестнице и поморщилась. Но деваться было некуда. В доме ждали, что госпожа сядет во главе стола, как всегда.

Жанна, увидев меня, ничего не спросила. Только бросила быстрый взгляд — тот особенный взгляд, каким смотрят женщины, которые сами не раз плакали по ночам и знают, что вопросы здесь не помогают. Она молча пододвинула кружку с чаем — дымящуюся, с мятой и липовым цветом, — и положила лишний кусок пирога. Вчерашнего, с яблоками, щедро сдобренного корицей. Больше обычного. Жанна умела лечить едой.

— Надо сил набираться, госпожа, — сказала она, ставя передо мной тарелку с творогом и мёдом. В её голосе не было вопроса — только утверждение.

— Надо, — ответила я, и голос мой прозвучал хрипло.

Я взяла ложку, отхлебнула чай — горячий, терпкий, обжигающий горло, и от этого стало легче. Словно жар вымывал остатки ночной тоски.

За столом, как всегда, было шумно. Я смотрела на Эрика и Селин — они сидели рядышком на лавке, плечо к плечу, и под столом я заметила, как их пальцы переплелись. Селин что-то шепнула ему на ухо, он улыбнулся, и улыбка его была такой открытой, такой юной, что у меня защемило сердце. На Жака и Брижит — те перешучивались через весь стол, бросая друг другу хлебные шарики, и Брижит смеялась тем особенным смехом, какой бывает только у женщин, уверенных в своей любви. На Ольнару — она косилась на одного из молодых парней, помощника кузнеца, и тот, поймав её взгляд, краснел и отворачивался. И в этом неловком, полустыдливом танце было что-то прекрасное — то, что я раньше не замечала или не хотела замечать.

И вдруг меня накрыло. Накрыло осознанием, простым и невыносимым: я тоже хочу так. Хочу любить — не землю, не магию, не долг, а живого человека, с его привычками, слабостями и утренней сонной физиономией. Хочу быть любимой — не за то, что я Хранительница, а просто потому, что я — я. Хочу чувствовать тепло рядом, когда за окном воет ветер и кажется, что весь мир против тебя. Хочу не просыпаться одной в широкой постели, где вторая подушка всегда холодная и не смятая.

После завтрака я дождалась, когда все разойдутся, и подошла к Матиасу. Он сидел на лавке у стены, перебирал сухие травы — рассыпал их на столе, нюхал, откладывал в разные кучки. Пальцы его двигались медленно, будто в полусне, но я знала, что он ничего не упускает.

— Матиас, — сказала я, присаживаясь рядом на корточки, чтобы видеть его лицо. — А вы знаете, как Хранительницы находили себе мужей?

Старик усмехнулся в бороду — длинную, седую, с редкими тёмными прядями, которые помнили лучшие времена. Усмехнулся не надо мной, а скорее над самой постановкой вопроса — так усмехаются старые мастера, когда ученик спрашивает: «А как правильно забить гвоздь?»