Марек заметил меня не сразу. Думаю, взгляд он поднял в конце концов, чтобы подозвать кого-нибудь из обслуги и заказать еще выпивки.
– Петра? – Он моргнул. – Что ты здесь… то есть, виноват, кэри Морриш. Не ожидал встретить вас здесь.
Я, вздохнув, обошла скамью напротив него и опустилась на сиденье.
– Брось, Марек. Я видела тебя штанов. Невозможно всерьез называть почтенным кэром того, кого видел с голым задом.
Как-то вдруг действительно показались глупыми все эти расшаркивания. В конце концов, мы столько лет были женаты. Даже если он об этом не помнит.
Зато он не может не помнить собственного детства – в котором тоже была я. И никто из нас не раскланивался тогда при встрече.
– Когда это ты видела меня с голым задом? – от неожиданности он тоже мгновенно перешел снова на “ты”.
– Когда ты разорвал штаны сверху донизу, пытаясь забраться в сад кэри Потоцки. За сливами.
За сливами мы потом забрались вместе – сквозь дыру в заборе, через который Мареку так и не удалось перелезть. И Томек ужасно обижался, что брат взял с собой на это приключение девчонку и не взял его.
– Ты же клялась, что сразу отвернулась! – возмутился несостоявшийся муж.
– Ну разумеется, я подсматривала, – я пожала плечами, а он фыркнул, невольно улыбнувшись.
– А сливы были кислющие, – опустив голову, неожиданно произнес Марек.
– И червивые через одну, – я кивнула. – Садовник кэри Потоцки не слишком-то себя утруждал… но было весело.
– Да, – он тоже кивнул.
Я подняла взгляд на подошедшего подавальщика.
– Стакан лимонада, будьте так любезны. А моему другу… повторите ром. С двойным льдом.
– Этого ты не можешь помнить из детства, – Марек проводил подавальщика хмурым взглядом, а я пожала плечами.
– Считай, что у меня отличная интуиция.
– И у тебя тоже? – он дернул ртом. – Понятно…
На несколько минут повисло тяжелое молчание. Нам успели уже принести напитки, когда Марек наконец, подняв голову, снова заговорил.
– Зачем ты пришла?
– Чтобы получить ответы, разумеется.
– Тоже будешь спрашивать, не помогал ли я травить свою мать? – он криво усмехнулся и отхлебнул рома. Лед в стакане звякнул.
Я качнула головой.
– Нет. Я знаю, что не помогал.
– Я вообще во все это не верю, ясно? У мамы слабое здоровье. Ей нужно ее лекарство!
Я опустила глаза и побарабанила пальцами по столу.
Марек действительно всегда любил мать. К отцу же у него было своеобразное отношение… не то любовь, не то страх. Он всегда и всеми силами старался заслужить отцовское одобрение.
Мог ли он во второй жизни не подозревать сам, что травит меня?
В целом… наверное, мог. То, что я была тогда абсолютно не в порядке, заметно было невооруженным взглядом. И если кто-то, кому он доверяет, сказал, что некое лекарство, отлично помогающее его матери, способно помочь мне…
Нет, Марек никогда не был безупречным героем, каким представлялся мне в детстве. Он, наверное, не слишком хороший человек. Точнее – без всяких “наверное”. В своей второй жизни я узнала это совершенно определенно. Даже если тогда еще не была способна этого осознать.
Но подозреваю, что не столь многие люди способны с честью выдержать испытание абсолютной властью над другим и не воспользоваться этой властью. Под действием “яда самоубийц” я была абсолютно внушаема и послушна. И Марек этого испытания не выдержал.
Но он, пожалуй, не был и законченным мерзавцем.
Теперь, в этой новой жизни, я поначалу… просто закрыла свои мысли и чувства от болезненных воспоминаний. Даже когда осознала все произошедшее раньше. Даже когда поняла. Особенно когда поняла.
Потому что Марек был… единственным мужчиной, которого я когда-либо любила. Не знаю, настоящее ли это было чувство… по крайней мере, не думаю, что я способна на что-то большее. Романтические истории никогда не увлекали меня. Но с ним я чувствовала себя… цельной, наверное.
А потом оказалось, что он использовал меня. Каждый раз – использовал. И я просто запретила себе чувствовать.
Да, я помню признание Ратко. И я видела взгляды Дорина. Я не слепая, не глухая и не наивный ребенок. Да, с каждым из них были причины, чтобы не отвечать и не реагировать, намеренно закрывая глаза. Да, у меня есть дела поважнее, чем думать о том, кто и как на меня посмотрел, что хотел сказать… но дело ведь в конечном счете не в этом, не так ли? Я просто не разрешала себе. Потому что это… больно. И страшно.
Любить – значит быть заведомо уязвимой. Дать кому-то власть над собой. А я однажды уже дала другому слишком много этой власти.
– Ты же понимаешь, что однажды тебе придется принять все как есть, да? И, возможно, что-то решать по этому поводу, – я неотрывно смотрела на своего неслучившегося мужа. Он в ответ только нервно дернул головой, не поднимая глаз. – Извини. Вообще-то я хотела поговорить о другом.