– Мой папа сказал, что Дом так разозлился… А мой папа служил в морской пехоте, и он круче почти любого человека, и он не любит его… И папа сказал, что ты ничегошеньки не сделала, когда он подошел к тебе вплотную, – пулеметной очередью выпалил Паскаль, лицо которого было таким широким, невинным и возбужденным. – Ты даже не дрогнула. Не моргнула и глазом. Ничего.

Я улыбнулась, а потом моя улыбка стала еще шире. Потому что если посмотреть на это с такой стороны…

– Как? – спросил малыш. – Почему ты никого не боишься? Как мне научиться никого не бояться? Потому что я сильно боюсь маму. Она и папу моего пугает. – Он не упомянул о речной старухе, и я подозревала, что это сделано намеренно.

Я рассмеялась. Именно поэтому мне так нравилось приходить сюда после работы. Дети говорили самые чумовые вещи.

– Я тоже немного побаиваюсь твоей мамы, Паскаль. Я боюсь некоторых вещей, но их не так уж много.

Определенно не людей вроде Дома.

Парочка ребят закричала:

– Каких, например?

Теперь, когда они спросили, я не могла придумать ни одной, которая бы имела значение для них.

Я скорчила гримасу. Я не убивала пауков, темнота была мне скорее другом, на высоте чувствовала себя нормально. Они не поняли бы моей шутки про налоги и кредитную историю. Почему же ничего не приходило мне в голову?

– Видите! – закричал Паскаль и расхохотался, как псих. – Видите!

Клянусь, с детьми-оборотнями что-то не так. Они были безумными. Те, кто постарше, были чокнутыми, а те, кто помладше, и того хуже. Неудивительно, что я так сильно полюбила Мэтти.

Мне не хватало его. Он планировал навестить нас, но на него свалились контракты, светившие хорошими деньгами, так что пришлось отложить наше воссоединение. Такое случилось не в первый раз, и я была рада, что он хорошо зарабатывал.

– Слушайте, я боюсь разных вещей, просто прямо сейчас я не могу ничего придумать. И в том, чтобы бояться, нет ничего дурного. Но почему вы боитесь Дома? – поинтересовалась я, стараясь говорить непринужденно, а не так, будто была готова раздуть случившееся вчера вечером в зависимости от его ответа.

– Потому что он злой! – выкрикнул кто-то с заднего ряда.

Я изо всех сил постаралась никак не отреагировать, но…

– Очень злой! – добавил кто-то. – Он сломал мою биту!

– Он сказал мне, что я противный! – вставил другой ребенок.

Да кто, черт возьми, мог вести себя гадко с этими милыми малышами?

Я собиралась подлить воды в кое-чей бензобак.

Паскаль стал подползать ко мне поближе.

– У тебя, – в процессе он понизил голос до едва слышного шепота, – есть суперсилы?

Я наклонилась вперед и обняла маленького болтливого волчонка с неукротимым воображением. И маленький болтливый волчонок, не мешкая ни секунды, обхватил меня своими тощими ручонками в ответ.

Он прошептал мне снова:

– Есть?

Я прошептала в ответ:

– Нет, но мне очень хотелось бы.

Его тело обмякло, и мне пришлось сдержаться, чтобы не засмеяться.

– Прости.

Он еще крепче обнял меня:

– Все нормально.

Сырой нос ткнулся мне в щеку, и, подняв голову, я обнаружила рядом Данкана. Он поставил лапу мне на колено. Он ревновал? По-прежнему обнимая Паскаля, я освободила одну руку и обхватила ею своего щенка, притянув его к себе поближе.

И не успела я опомниться, как меня окружило множество малышей, и мне как-то удалось обнять каждого из них – не считая Агнес, которая стояла позади, но я поймала ее взгляд и улыбнулась ей.

Я даже не подумала о том, как этот разговор мог повлиять на нее. Проклятье. Я обязательно должна была загладить свою вину перед ней. Моей целью было почаще брать ее с собой, чтобы вместе заниматься разными вещами. Я не собиралась позволить ее непрерывной настороженности помешать мне.

Пока же я обнимала и тискала детей и щенков, часть из которых подходила по второму кругу, и кто я была такая, чтобы сказать нет?

Все это время Данкан, ревнивый, но не вредничавший, частично сидел на моих коленях и периодически лизал друзей, которые подходили к нам.

Может, мне и не нужно нравиться всем. Может, мне нужно нравиться только тем единицам, которые действительно имели значение. Об этом стоило поразмыслить.

* * *

– Вот это жизнь, Данки, – с удовольствием вздохнула я позднее тем же вечером.

Когда Данкан обернулся, из его рта свисал кусок вяленой говядины.

– Да, – согласился он, и его рот растянулся в подобие улыбки. – Люблю.

Я сдержала вздох, глядя на знакомую и в то же время другую мордочку, сидевшую напротив меня на кровати. Его уши стали длиннее, челюсть шире. И нельзя отрицать, что он стал выше, а его грудная клетка больше. Даже его пламя подросло.

Рост – это хорошо, напомнила я себе, оглядывая мальчика, который был центром моей жизни последние два года.

И сегодня был отличный день. Отчасти я все еще оставалась на подъеме после сцены в детсадике, где я всего за час переобнимала, наверное, больше людей, чем за целый год в определенные моменты своей жизни. Дети были чудесными, и мне хотелось поблагодарить их родителей за то, что они вырастили их такими хорошими.