– Если бы бог решил оставить кому-то нечто столь ценное, как ребенок, то этим кем-то был бы его верный последователь, – спокойно согласился он. Его лицо напоминало нейтральную маску, отчего я действительно допустила, что он все еще пытался не ранить мои чувства.

– Так и моя мама говорила, что возможность вырастить ее ребенка считалась бы даром. – Я пожала плечами. – Но кто знает? Она не оставила при мне визитки.

Генри, похоже, не очень понравился этот ответ.

Но я больше не хотела говорить о ней. Я снова обратила свое внимание на небо. Были другие вещи, на которые я могла потратить свое время и энергию.

– В общем, есть еще кое-что, что может иметь значение, а может и не иметь. – Возможно, было глупостью упоминать об этом, излишней откровенностью после всего, что я уже рассказала, но он же сам спросил, к тому же у меня не имелось никаких оснований скрывать это от него. – По-моему, мне еще никто ни разу не поверил, да я никак и не могу объяснить это толком.

То, как он спросил: «Что именно?» – заставило меня улыбнуться. Кое-кто был не в меру любопытным.

– Мне никогда не снятся сны.

– Сны?

Кажется, он все-таки не поверил мне.

– Да, сны. Мне никогда не снились обычные сны. Ни разу. Не так, как всем остальным, – ответила я, почти ожидая, что он вот-вот скажет те же самые фразы, что и все остальные.

«Ты просто не запоминаешь их». «Да тебе наверняка снятся сны. Они всем снятся».

Да, вероятно, всем снились сны, но не так редко, как мне. Дело было в том, что я не назвала бы то, что я испытывала, «настоящими снами». Во время сна я никогда не видела каких-то грандиозных фантазий. Никогда не просыпалась в ужасе из-за преследовавших меня зомби. Никогда не представала голой перед людьми и не терялась в лабиринтах собственного воображения или встречала знаменитость.

Но Генри слушал, и я продолжила:

– Когда я спала, то слышала, как кто-то говорит со мной из темноты. Каждый раз. Кем бы он ни был, я помню, что голос казался мне знакомым. Я не могу сказать, как выглядел этот человек, но мне всегда казалось, что это мужчина. А еще эти сны казались более реальными, чем… нет. Я просыпаюсь и чувствую, как будто говорила с кем-то, кого знаю. – Затем я рассказала ему то же, что Сиенне и Мэтти: – Когда я была маленькой, я думала, что это говорил со мной отец, но я не помню, почему так считала, и прошло уже как минимум лет десять с тех пор, как я слышала его в последний раз… Есть вероятность, что это вообще ничего не значит. И вообще, кто понимает, как работает наш мозг, так? – Я прикусила щеку изнутри. – Меня ведь никто никогда и не разыскивал. Если бы мои биологические родственники захотели найти меня, уверена, они сумели бы это сделать. Но они не сделали этого.

Между нами повисло молчание. Такой эффект обычно на людей оказывала жалость. Что сказать после такого? По правде говоря, я тоже не знала бы. Сказать «мне жаль»? Обнять?

– В общем, – продолжила я, – в конце концов все обернулось хорошо. У меня есть самый красивый мальчик на свете. Мои мама и папа лучше всех, хоть я больше и не вижу их и особо не говорю с ними. Погода чудесная. Здесь так приятно пахнет…

– Но? – уточнил он.

– Что «но»?

– Что-то не так. – Генри шумно принюхался. – Ты пахнешь не так счастливо, как в тот день, когда впервые приехала сюда.

Ничего от него не скрыть. Я приподняла плечо.

– Со мной все в порядке.

– Так ли?

Я на миг замешкалась, понимая, что он уловит все, что не являлось правдой.

– Наверное, мне немного одиноко, что не имеет смысла, ведь я не привыкла, чтобы вокруг меня было много людей. И когда рядом Данкан, мне этого достаточно. Рядом с моим мальчиком невозможно чувствовать себя одиноко. Просто столько еще всего висит в воздухе? Наверное? Со мной все будет в порядке.

– Тебе просто дают время обустроиться.

Это же подразумевал и Мэтти.

– Я знаю, твой кузен говорил то же самое.

Последовала долгая пауза, во время которой единственным звуком вокруг было громкое дыхание детей.

– Дело не только в этом, Сверчок, – попытался объяснить Генри. – Большинство из тех, кто приходит сюда, не приживаются. Об этом никто не упоминал, да? Новые обитатели редко выдерживают здесь дольше трех месяцев. Половина из них уезжает еще до конца первого месяца. К концу второго съезжают почти все. Жители ранчо не хотят тратить силы на тех, кто все равно не останется, – беспечным тоном произнес он. – Три года назад приехала великанша с тремя детьми, и спустя две недели они уехали, никому ничего не сказав. За год до этого один гоблин продержался шесть недель, после чего он уехал, попытавшись украсть вездеход. То, что сейчас люди держатся от тебя на расстоянии, не имеет отношения лично к тебе. Прости, мне следовало объяснить это раньше.

В этом было столько смысла, что это раздражало. Настала моя очередь хмуриться.