Сложно сказать, сколько времени я сижу за шитьём, но когда уже работа подходит к концу, старуха входит, осматривает платье и кривится:

– Гляжу, болезнь тебе на пользу пошла. Неужто мозги проснулись, и ты за ум взялась? Идём, пора ужин готовить.

Сначала меня усаживают перебирать гречневую крупу, а потом из остатков овощей режу салат. Старуха укладывает в чугунок разделанную тушку птицы, сыпет крупу, добавляет морковку и ставит всё в печку. А затем вручает мне маслобойку с наказом приготовить масло.

Надо сказать, работёнка не из лёгких. Уже через пять минут у меня на лбу выступает пот, а голова начинает кружиться. Старуха забирает у меня маслобойку и кривится:

– Иди дошивай платье. До ужина всё должно быть сделано.

Возвращаюсь к шитью. Руки трясутся от напряжения, совладать с ними получается не сразу. Но постепенно дело налаживается. У меня даже остаётся пять минут на отдых, прежде чем старуха зовёт меня ужинать.

Сперва суп наливают главе семейства. Затем его сыновьям. Между ними же и распределяются самые большие куски мяса. Старухе и женщине достаются крылышки, нам с Ижисой лишь бульон и немного крупы. Я предполагала, что так и будет, оттого даже особо не расстраиваюсь. Лепёшек нам с девочкой снова не достаётся, и в этом тоже ничего нового.

Потом мы с Ижисой моем посуду и прибираемся на кухне: я подметаю, а она вытирает стол и приносит дрова. После чего отправляемся спать.

Я всё ещё надеюсь на то, что моё нахождение здесь окажется кошмарным сном.

Но утром снова открываю глаза в этом теле и в этом месте.

Следующие дни напоминают затянувшийся кошмар.

Встаю на рассвете, помогаю готовить завтрак, натаскиваю воды из колодца неподалёку от забора. Выгоняю на выпас корову, кормлю кур и свиней. После этого отправляюсь на огород.

Сажали его явно с расчётом на то, что ухаживать за ним будет большая семья. Но, как я теперь знаю, несколько детей во время эпидемии умерло, и нам предстоит обрабатывать и убирать все овощи нашим оставшимся недружным женским коллективом. Помимо трёх взрослых дочерей умерли две младшие, два младших мальчика и один старший. Из чего делаю вывод, что семьи здесь принято иметь большие, а с контрацепцией проблемы, если она вообще есть. По крайней мере, наши соседи, насколько я успела заметить, тоже живут большими семьями, и страшно представить, какими они были до эпидемии.

На наши хрупкие плечи в этом мире ложится забота о доме, стирка, готовка, уход за животными, присмотр за детьми, шитьё. А если на улице слишком сильный дождь, принимаемся за сушку яблок и груш. Но и мужчины без дела не сидят: ходят на охоту, дубят шкуры, подновляют дом, сарай и забор, перемалывают зёрна в муку, запасают дрова и сено.

И жизнь была бы ещё терпимой, если б не проходила впроголодь под постоянно прилетающие мне затрещины за то, что старухе или матери я показалась недостаточно расторопной.

Но больше всего меня пугает полная беспросветность моего теперешнего существования. Становится страшно при мысли, что именно такой моя жизнь будет до тех пор, пока я не умру. И как выбраться из этой трясины совершенно непонятно. Вокруг лес. Судя по тушам, которые с охоты приносят мужики, в нём полно опасных животных. Никакого желания, чтобы смерть от дикого зверя вошла в традицию.

Очень хочется помыться, но я уже узнала, что здесь это не одобряют. Запах пота и немытых тел им нормально, а вот мытьё почему-то считается небогоугодным делом. И мыла я пока в этом мире не видела. Стирают золой, посуду чистят песком. Есть у меня догадки по поводу высокой смертности, но держу их при себе – в конце огорода возвышается деревянная человекоподобная фигура, и подножие у неё в подозрительных тёмных пятнах. К тому же вспоминается бабкин рассказ, что староста жертвы приносил, пытаясь эпидемию остановить. Хочется верить, что убивали животных, но в тёмные века всякое бывало.

В один из дней наша размеренная жизнь нарушается звоном колокола. Мы в это время как раз заканчиваем ужинать, так что вся семья разом подхватывается со своих мест. Следом за ними выхожу на улицу. Из соседних домов тоже выходят люди и направляются дальше по улице. Впервые вижу односельчан в таком количестве. Одеты они в такие же поношенные вещи, как и мы. И лица у них такие же измождённые. И судя по количеству детей, о контрацепции здесь всё-таки не слышали.

Оглядываясь на других женщин, отмечаю, что многие в синяках, иногда даже на лице. Похоже, я ещё оказалась в довольно сносных условиях.