– Мы уж боялись, что и ты того. Да видно зелье некроманта дуже сильное, раз даже тебе помогло… Девок не так уж много осталось в деревне, глядишь, и для тебя муж найдётся. Ванка померла, так шта Юсыр без жены нонче. Деточек у него четверо всего осталось, всяко будет им мамку искать. Он, конечно, строгий, жену проучить любил, но так оно дело такое – помилее будь, глядишь, и сживётесь… И сестра твоя Глашка померла, так что младшего сына нашего старосты за тебя сосватать могут. Он, конечно, не без изъяну, но староста всем сыновьям хаты справные ставит. Да и желающих выйти за него больше нету, не до перебору им…

Из соседней комнаты раздаётся рёв. Старушка подхватывается и уходит, я же пытаюсь переварить то, что услышала.

Похоже, в этом месте была эпидемия чего-то. И от этой эпидемии помог избавиться некромант. И зовут меня теперь не Марина, а Марыся.

Подношу ладонь к лицу и в очередной раз убеждаюсь, что ничего не изменилось: руки не мои. Приподнимаю укрывающую меня до подбородка ткань и вижу хрупкое девичье тело в длинной полотняной рубахе с заплатками. Кожа груди молодая, тело вполне женственных очертаний, только уж очень тощее. Если добавить к этому мозолистые ладони, то жизнь Марыси не представляется лёгкой.

Моё пребывание в этой деревне, вполне можно объяснить похищением, но вот тело ничем подобным не объяснишь… Может быть, это сон, или я в коме? Если так, то очень хочется проснуться.

С этими мыслями снова погружаюсь в сон.

Просыпаюсь из-за того, что старуха трясёт меня за плечо. Она помогает мне сесть, а потом скармливает кашу, заправленную маслом и салом. Сперва еле заставляю себя жевать и глотать, но потом аппетит просыпается. Запиваю всё водой, и старушка снова помогает мне лечь.

На языке вертится множество вопросов. Но задать их не решаюсь – лучше выждать и посмотреть, что будет дальше. Не хочется вызывать подозрений – в памяти всплывает инквизиция и их весёлая традиция жечь живьём. Пока у меня недостаточно информации, лучше проявить осторожность.

Старуха уносит тарелку. Обратно она возвращается вместе с девочкой лет двенадцати и двухлетним мальчиком. Они расстилают на полу матрасы, достают из сундука подушки и куски ткани, чтобы укрыться, после чего ложатся.

В комнату заглядывает женщина лет тридцати. Её светлые волосы заплетены в пышную косу, а платье из простой ткани, заношенное, но без заплаток, облегает беременный живот. Она внимательно смотрит на меня своими голубыми глазами и обращается к старухе:

– Как она? Очуняла?

– Да. Даже поела.

– Ладно. Завтра пусть тебе в доме помогает. А потом нужно уже и огородом заняться. Некогда разлёживаться.

– Добре.

Всё ещё чувствую слабость, да и сытый желудок приятно согревает, так что снова погружаюсь в беспокойный сон.

Меня расталкивает бабка. Когда открываю глаза и пытаюсь рассмотреть её в полумраке, она ворчливо произносит:

– Вставай давай. Пора еду готовить. Дочка сказала, что сегодня ты мне на кухне помогаешь.

– Ладно, – соглашаюсь я и осторожно приподнимаюсь.

Встать удаётся, вот только голова от слабости так начинает кружиться, что приходится опереться ладонью о стену, чтобы не упасть.

Старуха кривит рот:

– Всё ещё плохо тебе? Давай помогу переодеться.

Стаскивает с меня влажную ткань сорочки, а затем помогает надеть платье из серой грубой ткани. Оно выглядит поношенным, со следами ремонта, но выбирать не приходится.

Когда я снова пошатываюсь, старушка подпирает меня плечом и ворчит:

– Давай до туалета тебя провожу. Глядишь, на свежем воздухе очуняешь.

Идём медленно. Голова всё ещё кружится, но на улице действительно становится легче. В нос ударяет запах навоза, сена и мяты. По утоптанной тропке доходим до деревянного туалета. Старуха ждёт, пока я справлю нужду, и ведёт меня обратно.

– Мне бы помыться, – прошу я.

– Неча воду переводить! – ворчит она. – Готовить пора. Твой батюшка будет недоволен, если с завтраком запоздаем.

Возвращаемся в большую комнату, через которую шли на улицу. В углу возвышается здоровенная печь, в центре – длинный грубо сколоченный стол, окружённый табуретами. У стены буфет с рядами глиняных мисок. Здесь полумрак, и чтобы его разогнать, старуха зажигает лучину – длинную деревянную палочку.

Опирает меня на стену в углу, затем подтаскивает ко мне мешок картошки и вручает нож:

– Ты почисти, а я пока печь растоплю, да лепёшек напеку. Сейчас чугунок принесу.

Она достаёт из печи чугунок и ставит рядом со мной. Потом подтаскивает ведро, куда можно бросать очистки, и хмурится:

– Давай быстрей!