— Три рода, — сказала я тихо.

Ладислава услышала.

— Поэтому Кленецкий и пытался нас развести, поженить и заставить молчать. По отдельности мы полезны. Вместе — опасны.

Я не ответила.

Но слова запомнила.

Старый учебный двор внутри был похож на заброшенную рану.

Под снегом угадывались круги тренировочных площадок. Вдоль стен стояли железные стойки для кристаллов, давно пустые. Слева темнели полуразрушенные галереи, справа поднималась башня огневиков. Ее верхняя часть была цела, но окна забиты досками. В одной щели горел слабый свет.

— Там, — сказал Тихон.

Мы пошли быстро, но не бегом. Снег во дворе лежал неровно: под ним могли быть ямы, старые каналы, обломки металла. Я уже научилась не спорить с такими правилами. Особенно после ледяного кармана у маяка.

У входа в башню Тихон остановился и присел.

На пороге было два свежих следа. Один с металлическим каблуком. Второй легче, почти без каблука, но с тонким рисунком подошвы.

— Женщина? — спросила Ладислава.

— Или легкий мужчина, — сказал Тихон. — Но след свежий. Внутри минимум двое.

Аскольд медленно снял перчатку с левой руки. Правое плечо он берег, хотя делал вид, что нет.

— Дарина, вы остаетесь за Тихоном.

— Я уже слышала похожее.

— И иногда даже выполняли.

— Не привыкайте.

Он посмотрел на меня. В темноте его глаза казались почти черными, но я знала, что они серые. Это странное знание стало слишком личным.

— Не успею, — сказал он.

Мы вошли в башню.

Внизу было пусто. Старый зал для подготовки огневиков сохранил круги на полу, железные кольца в стенах и низкие скамьи. Пахло гарью, холодным камнем и чем-то острым, как перегретый металл. Наверх вела винтовая лестница.

Свет был оттуда.

На середине лестницы я услышала голос.

Вежливый.

— Вы опоздали, Аскольд Ратмирович.

Миронег Глебов стоял на верхней площадке.

Теперь я видела его ясно. Худое лицо, аккуратные усы, серый плащ канцелярии. Правая нога действительно стояла чуть иначе: сапог с металлической вставкой скрипнул, когда он сделал шаг. В руке у него был не меч, а тонкий кристальный нож, которым обычно режут закрепляющие слои на документах.

Рядом с ним на каменном столе лежал кристалл памяти.

Он светился чистым, ровным светом.

Слишком чистым.

Слова Светозара вернулись сразу: “Чистый кристалл не чистый. Там остаток. Лицо. Дверь”.

— Миронег Глебов, — сказал Аскольд. — Вы подозреваетесь в убийстве Савелия Жарина, подлоге записки с печатью Дарины Воронец и незаконном удержании Светозара Ладожского.

Глебов улыбнулся.

— Вы больше не командуете, чтобы объявлять подозрения.

— Я не объявляю приказ. Я называю факты.

— Факты без полномочий имеют неприятное свойство становиться мнением.

— А мертвые интенданты со спрятанными записками имеют свойство портить чужие планы, — сказала я.

Глебов перевел взгляд на меня.

— Госпожа Воронец. Вы удивительно живучи.

— Мне часто пытаются объяснить, что это недостаток.

— Это задержка.

Он сказал это все так же вежливо.

От такого голоса хотелось стереть руки о снег.

Ладислава поднялась на площадку следом за нами. Глебов увидел ее и впервые потерял часть спокойствия.

— Леди Морозная. Вы сделали неудачный выбор.

— Я делала неудачные выборы всю неделю. Этот хотя бы мой.

Он посмотрел на ее кольцо, потом на меня.

— Значит, скоба уже у Ладожской.

Аскольд сделал едва заметное движение, но я опередила:

— Вы слишком быстро подтверждаете то, что нам еще нужно было доказывать.

Глебов усмехнулся.

— Доказывать? Кому? Совету, который через час получит распоряжение Кленецкого? Вам предложат очень красивый выход. Генералу вернут командование. Дом Морозных даст скобу через брачный договор. Ладожскую печать изымут до суда. Все будут спасены от хаоса.

Ладислава побледнела.

— Брачный договор?

Глебов посмотрел на нее почти с жалостью.

— Не обижайтесь. Вы ведь к этому готовились. Невеста для генерала. Красивый северный союз. Удобная печать поверх трещины.

Комната стала слишком тихой.

Я почувствовала, как эти слова ударили не только по Ладиславе. По мне тоже. Не ревностью. Чем-то хуже. Осознанием, насколько легко люди вроде Кленецкого превращают живых в части замка.

Меня — в ключ.

Ладиславу — в скобу.

Аскольда — в огонь.

И называют это порядком.

— Я не подпишу такой договор, — сказала Ладислава.

— Сейчас ваши подписи мало что решают, — ответил Глебов. — Когда человек достаточно напуган, за него всегда найдется правильная форма.

Аскольд шагнул вперед.

— Отойдите от кристалла.

— Нет.

Глебов поднял кристальный нож над памятью.