Аскольд смотрел не на меня, а на свою перевязанную руку.

— Я поверил первичным документам, потому что так было проще для порядка. Я поверил Кленецкому, потому что канцелярия пришла с печатями, отчетами и готовой цепочкой вины. Я видел вашу слабость и решил, что она подтверждает ложь, а не то, что с вами сделали что-то страшное. Если бы тогда я смотрел так, как вы смотрите сейчас... возможно, мы не стояли бы у дороги с письмом, которое пришлось вырывать из-под мечей.

— Вы не можете знать.

— Но могу отвечать за то, что не сделал.

Ветер прошел между санями, поднял сухой снег. Мне вдруг стало холодно, хотя накидка была теплой.

Он не просил простить.

Именно это делало признание тяжелее.

— Я не прежняя Дарина, — сказала я.

— Знаю.

— Но часть этой боли принадлежит ей. Не мне. И я не имею права раздавать прощение за нее.

— Не прошу.

— И за себя пока тоже не могу.

— Не прошу.

— Тогда что вы хотите?

Он посмотрел на меня.

— Чтобы вы, когда я снова начну решать за вас из страха, остановили меня раньше, чем я назову это защитой.

Запястье под повязкой стало горячим.

Я злилась на отклик за то, что он так ясно отвечал на честные слова. Но отдернуть руку было невозможно: Аскольд меня не касался. Нечего было отдергивать, кроме собственного внимания.

— Это опасная просьба, генерал.

— Для меня?

— Для нас обоих.

Он чуть наклонил голову.

— Вы все еще называете меня генералом, когда хотите поставить стену.

— А вы замечаете слишком много.

— Привычка.

— Плохая?

— Теперь не уверен.

Мы оказались слишком близко.

Я не помнила, когда это случилось. Просто он сидел на скамье у саней, я стояла рядом, Радана ушла к пленному, остальные были заняты дорогой. Между нами оставался шаг. Полшага, если быть честной.

Аскольд не двигался ко мне.

Но воздух между нами стал плотнее.

Не магией даже. Или не только магией. Усталость, кровь, страх, признание, его драконьи глаза в снегу и мой голос, который еще дрожал после видения прежней Дарины. Все это вдруг собрало нас в точке, где проще было сделать глупость, чем отступить.

Он поднял руку.

Медленно. Так, что я могла отойти.

Пальцы остановились у моей щеки, не касаясь.

— Можно?

Вопрос ударил сильнее любого приказа.

Я могла сказать нет.

Должна была, наверное.

Но вместо этого стояла и смотрела на него, на кровь у воротника, на жесткую линию губ, на глаза, в которых не было права собственника, зато было слишком много сдержанного желания и вины.

— Я не знаю, — сказала честно.

Он опустил руку сразу.

Без обиды. Без давления. Просто принял.

И именно от этого захотелось шагнуть ближе.

Я не шагнула.

— Я не знаю, где заканчивается истинный отклик и начинаюсь я, — сказала я. — А пока не знаю, не хочу путать желание, страх и магию.

— Хорошо.

— Не говорите так, будто вам все равно.

— Мне не все равно.

Слова прозвучали низко, почти хрипло.

— Но ваше “не знаю” важнее моего “хочу”.

Вот теперь я отступила.

Не потому, что испугалась его. Потому что такие слова делали его опаснее для моего сердца, чем крылья на дороге.

Тихон подошел в этот момент, и я была ему благодарна за вмешательство сильнее, чем следовало.

— Генерал, нашли у одного из нападавших.

Он протянул сложенную полоску вощеной бумаги. Аскольд взял ее левой рукой, потому что правая была перевязана, и развернул. Прочитал. Лицо его стало совершенно закрытым.

— Что там? — спросила я.

Он передал бумагу мне.

На ней было всего две строки, написанные быстрым резким почерком:

“Пластину забрать. Письмо сжечь. Если Воронец повернет к Ладоге, нижний ход закрыть до темноты.

Ладожского не выпускать.”

Я перечитала.

Один раз.

Второй.

Смысл не менялся.

Ладожского.

Не “след Ладожского”. Не “вещи Ладожских”. Не “память рода”.

Человека.

Светозар был жив.

И кто-то собирался закрыть нижний ход до темноты.

Я подняла глаза на Аскольда.

Он уже смотрел в сторону темнеющего леса, туда, где за снегом и дорогой оставалось озеро Ладога, старый спуск и место, куда прежняя Дарина не успела дойти.

— Сколько до темноты? — спросила я.

Тихон ответил вместо него:

— Меньше трех часов, госпожа.

Аскольд сжал записку в пальцах так, что бумага хрустнула.

— Разворачиваемся.

Никто не стал спорить.

Даже Ратибор.

Глава 11. Свидетель без голоса

Развернуться на зимней дороге оказалось сложнее, чем произнести приказ.