— Да. Морозная скоба. Ее передают старшей дочери дома, если нет прямого хранителя. Мой отец оставил ее мне перед смертью. Сказал: если северные огни начнут гаснуть, держи подальше от канцелярии.

— И вы держали?

Ладислава закрыла глаза на короткое мгновение.

— До поры.

— Кленецкий знал?

— Подозревал. Потом начал давить. Сначала через совет. Потом через обещание брака с Аскольдом Ратмировичем. Если бы развод прошел и я стала женой главы Воронцов, скоба вошла бы в новый брачный союз. С огнем Воронцов и без живой воли Ладожских Кленецкий все равно не открыл бы договор полностью, но мог бы контролировать большую часть доступа.

— Поэтому ему нужна была моя подпись под разводом, — сказала я. — Добровольная. Чтобы род Ладожских ослаб и ключ перешел в опись.

— Да.

Аскольд смотрел на скобу так, будто перед ним лежал не металл, а еще один отчет, который он не прочитал вовремя.

— Вы были готовы на это? — спросил он.

Ладислава встретила его взгляд.

— Я была готова выйти за вас. Не отдать договор Кленецкому. Я не святая, Аскольд. И не собираюсь притворяться. Я хотела власти, места, брака, который сделает Морозных сильнее. Я считала Дарину виновной или опасной. Но я не хотела гасить северные маяки. И не хотела смерти Жарина.

— Но молчали после того, как поняли, что его убьют.

— После того, как поняла, что его могли убить, — поправила она тихо. — Да. Молчала.

Я смотрела на нее и понимала, почему правда редко бывает удобной для романов и судов. Ладислава не была невиновной жертвой. Но и главным злом не была. Она была человеком, который слишком долго выбирал выгоду и думал, что успеет остановиться перед кровью.

Не успела.

— Почему показываете скобу сейчас? — спросила я.

— Потому что после смерти Жарина Кленецкий уберет всех, кто знает о трех частях договора. Глебов придет за мной, как пришел за ним. А если я буду молчать, меня найдут такой же аккуратной мертвой женщиной с вашей печатью на столе.

— Вы просите защиты.

— Да.

— У меня?

Она усмехнулась горько.

— Забавно, правда? Я приехала занять ваше место, а теперь прошу вас не дать мне умереть из-за того, что я слишком рано решила, будто оно уже свободно.

Аскольд сказал:

— Дом Воронцов даст вам защиту как свидетелю.

Ладислава посмотрела на пустое место на его груди.

— Вы больше не командуете.

— Домом — да.

— Кленецкий оспорит.

— Пусть.

— Совет испугается.

— Не весь.

— Морозные откажутся от меня, если я свидетельствую против канцелярии без решения рода.

— Тогда вы решите, что для вас дороже: родовая удобная ложь или жизнь с правом смотреть в зеркало.

Ладислава замерла.

Эти слова попали жестче, чем любой приказ.

Я не вмешалась. Это был разговор не обо мне. Не совсем.

Она закрыла футляр и пододвинула его ко мне.

— Скоба должна быть у Ладожских, пока ключ не найден. Иначе меня будут ломать через нее.

Я не взяла сразу.

— Почему не отдать Аскольду? Нужен огонь Воронцов.

— Потому что Воронцы уже один раз поверили печатям больше, чем живой женщине, — ответила она. — Простите, Аскольд Ратмирович, но доверять вашей крови я пока не обязана.

В ее голосе не было злорадства.

Только точный удар.

Аскольд принял его молча.

Я взяла футляр.

Холод прошел через ладонь, поднялся к запястью. Печать Ладожских вспыхнула под рукавом, но не отвергла скобу. Скорее признала чужую часть старого договора.

— Я внесу в опись, — сказала я.

Ладислава покачала головой.

— Если внесете сейчас, Кленецкий потребует изъятия до ночи. Сначала получите независимое подтверждение от Светозара. Он знает про скобу. Дарина говорила ему.

— Откуда вы знаете?

— Жарин сказал у складов: “Брат видел скобу в родовой комнате”. Тогда я не поняла. Теперь понимаю.

Аскольд повернулся к Милораду.

— Это можно удержать вне описи законно?

Правник задумался.

— Как личную родовую вещь, переданную на временное хранение до установления принадлежности, если есть два свидетеля и риск немедленного изъятия заинтересованной стороной. Некрасиво, но законно. Точнее, законно настолько, насколько сегодня вообще что-то законно.

— Свидетели?

— Я. И Тихон. Князя Буревого лучше добавить позже, когда скобу подтвердит Светозар.

Ладислава села обратно.

Силы у нее, кажется, закончились сразу после того, как футляр ушел с ее стороны стола.

— Глебов уйдет из крепости, — сказала она. — Если уже не ушел. У него есть место за старым учебным двором. Там раньше проверяли кристаллы до того, как новый полигон построили. Жарин боялся именно его.

— Почему? — спросил Аскольд.

— Потому что там хранили чистые кристаллы памяти. Не дознавательные копии, а первичные записи. Старые, нестабильные, зато без канцелярской обрезки.

Светозар писал: кристалл обрезали.

Жарин написал: не верь чистому кристаллу.