Не сжал. Зафиксировал, чтобы запястье не дернулось. Его кожа была горячей, но не обжигающей. В первое мгновение стало почти легче. Потом через печать прошла боль.

Не резкая. Глубокая. Как если бы из кости вытягивали застрявшую ледяную иглу.

Я вдохнула сквозь зубы.

— Больно? — спросил он.

— Поздно... спрашивать.

— Нет. Если скажете остановиться, я остановлюсь.

Я хотела сказать, что тогда умру из упрямства, но язык не слушался. Вместо этого сжала его пальцы. Не для близости. Чтобы не упасть.

Он понял.

Тепло усилилось.

Серебряный знак на моем запястье вспыхнул. Под кожей проступили линии круга, крыла и разреза. Серый налет на пальцах потемнел, собрался в тонкие крупинки, будто пыль вытесняли наружу. Радана провела по коже влажной тканью, потом приложила к запястью холодную пластину.

— Еще немного, — сказала она.

Аскольд не смотрел на нее. Он смотрел на меня.

— Дышите.

— Вы опять.

— Да. Я плохо обучаем.

— Неправда. Просто... упрямый.

— Это в доме Воронцов считают достоинством.

— Зря.

На этот раз он почти улыбнулся. Почти. И от этого странного, неуместного движения в лице я вдруг удержалась в сознании крепче, чем от всех приказов.

Радана поднесла к моим губам чашку.

— Пейте маленькими глотками.

Отвар был мерзким. Горьким, соленым, с металлическим привкусом. Я выпила, потому что альтернатива была хуже. Через минуту меня затрясло. Еще через минуту стало жарко, потом холодно, потом мир наконец перестал расползаться.

Аскольд отпустил мою руку только тогда, когда Радана кивнула.

На его ладонях остались серые следы.

— Вам тоже нужно обработать, — сказала я.

Голос вернулся хриплым, но своим.

— Сейчас не главное.

— Если скажете это Радане, она ударит вас склянкой.

Целительница даже не подняла головы.

— Уже выбираю.

Тихон за дверью кашлянул. Кажется, чтобы скрыть неуместную реакцию.

Аскольд позволил Радане протереть ему руки. Я села в кресло, потому что стоять больше не могла. Борислава подбежала ко мне, но остановилась, не решаясь коснуться.

— Госпожа...

— Ты не виновата.

— Я должна была проверить.

— Ты проверила то, что могла. Поддельная печать для того и нужна, чтобы пройти проверку.

Она заплакала сильнее, но уже беззвучно.

Тихон внес стул к двери и положил на него тканевый сверток.

— Генерал, караульный Степан исчез. Кухонный мальчик говорит, что поднос передал ему человек в форме внутренней стражи. Лица он не разглядел. На кухонном входе нашли вторую пломбу с печатью Тихона. Подложную.

Аскольд даже не повернулся сразу.

Сначала он посмотрел на флакон. Потом на мое запястье. Потом на Радану.

— Это тот же состав, которым удерживали ее печать?

Радана закрыла футляр.

— Да. Слабее, чем тогда, но основа та же.

Слова легли тяжелее любого обвинения.

Меня не просто пытались отравить после архива. Меня пытались вернуть в состояние прежней Дарины: слабой, путающей память, неспособной заставить родовую печать говорить.

А может быть, не меня.

Ее.

Ту женщину, которая писала в дневнике неровным почерком: “Не верь моей печати”.

Аскольд подошел к окну и резко отдернул штору. За стеклом темнел двор. Снег падал густо, скрывая следы почти сразу после того, как они появлялись.

— Закрыть все ворота, — сказал он Тихону. — Внутреннюю стражу разделить на тройки, никого одного не оставлять. Степана найти живым. Или с теми, кто помог ему уйти. Бориславу перевести в соседнюю комнату, под охрану. Еду, воду, лекарства — только через Радану и Милорада, с двойной проверкой.

— Есть, генерал.

Тихон ушел.

Я смотрела на Аскольда и понимала: сейчас он не просто охраняет меня. Он защищает собственный дом от того, что уже проросло внутри.

Он повернулся ко мне.

— Кто-то хочет, чтобы вы не дошли до суда.

— Нет, — сказала я.

Его взгляд стал жестче.

— Нет?

— Кто-то хочет, чтобы я дошла до суда молча. С подложной печатью, слабой памятью и вашей уверенностью, что все уже доказано.

Аскольд ничего не ответил.

И это молчание было честнее любых обещаний.

Радана убрала флакон в защитную коробку и тихо добавила:

— Тот, кто сделал это, знал не только мои печати. Он знал, как именно была связана родовая печать госпожи Воронец.

Я провела пальцами по запястью. Серебряный знак был теплым, живым, но вокруг него оставался серый след.

— Значит, он не снаружи, — сказала я. — Он уже давно внутри.

Глава 6. Истинность не любовь

Я думала, что после яда самое трудное — не потерять сознание.

Ошиблась.