Серебро Ладожских вошло в дверь.

Холод Морозных — в тот же момент.

Но не полный. Не скоба. Только сбой.

Дверь вздрогнула.

Свет пошел по знакам криво. Полукруг Морозных вспыхнул и тут же потемнел. Ожог Воронцов справа остался пустым. Гнездо ключа засияло сильнее, слишком сильно.

Кленецкий резко шагнул вперед.

— Что вы сделали?

— Ошибку в форме, — сказала я. — Древние силы любят порядок, помните?

Дверь ударила назад.

Не взрывом. Волной холода и серебряного света. Серые люди отлетели от меня, один упал на колено, второй ударился о стол. Я сама рухнула к подножию двери, но успела сгруппироваться и не удариться головой. Запястье горело так, будто кожу обвили раскаленным проводом.

Кленецкий удержался.

Он был сильнее, чем казался. Или лучше подготовлен.

— Достаточно, — сказал он.

И впервые в его голосе не было мягкости.

Он взял флакон с печатным пеплом.

Я потянулась к свистку в кармане. Пальцы плохо слушались. Кленецкий видел движение, но не понял сразу, что я достаю. Возможно, решил, что нож. Один из серых уже поднимался, второй пытался нащупать меч.

Я поднесла костяной свисток к губам.

Один раз.

Как учил Евсей.

Звук снова был почти неслышным. Низким. Уходящим не в воздух, а в камень. Он прошел через зал, через дверь, через пол, туда, где старые Ладожские ходы умели слушать.

Кленецкий ударил меня по руке.

Свисток отлетел в сторону, ударился о камень и раскололся.

— Детские вещи вам не помогут, — сказал он.

Я сидела на полу у древней двери, с горящей печатью, разбитой губой и рукой, которая плохо поднималась.

И вдруг услышала ответ.

Не голос.

Удар.

Далеко, за стеной. Потом еще один. Тяжелый, глухой, будто кто-то с другой стороны искал старый шов в камне.

Кленецкий тоже услышал.

Его лицо стало неподвижным.

Третий удар прошел по залу сильнее. На правом знаке двери, там, где должен был лечь огонь Воронцов, проступила темно-золотая линия.

Аскольд пришел.

Не через ту дверь, которую ждал Кленецкий.

Через другую.

Я подняла голову и улыбнулась, хотя губа сразу отозвалась болью.

— Видите, канцлер, — сказала я. — Он все-таки не так прост.

Глава 17. Огонь Ладоги

Камень справа от древней двери не открылся.

Он треснул.

Сначала по залу прошла тонкая темно-золотая линия, как раскаленная жила внутри черного камня. Потом стена дрогнула, и в ней проявился старый шов. Не тот, через который меня втянуло хранилище. Другой. Боковой, почти скрытый под наростами соли и временем.

Кленецкий резко обернулся.

В этот миг я впервые увидела на его лице не злость, не раздражение и даже не страх.

Удивление.

Он действительно ждал Аскольда. Но ждал у главной двери, с Морозной скобой в руках, готового обменять все на мою жизнь. А вместо этого удар шел сбоку, из старого огневого хода, который, очевидно, не входил в его красивые расчеты.

Третий удар расколол камень.

В проеме появился Аскольд.

Без мундирного знака. С окровавленной повязкой на плече. В темном плаще, порванном у воротника. Лицо было бледным, но глаза — ясными и очень спокойными. За ним я увидела Тихона с мечом и Ладиславу Морозную, державшую руку у стены, где по камню расползался белый морозный узор.

Аскольд вошел в зал не быстро.

Слишком опасно было спешить там, где древнее хранилище слушало каждое движение. Но от его спокойного шага у людей Кленецкого сразу изменились лица. Серые плащи отступили ближе к стенам. Один из них поднял клинок, второй потянулся к печати на запястье.

Тихон остановился так, чтобы видеть обоих.

Ладислава осталась у пролома. Мороз вокруг ее пальцев держал каменный шов открытым, но я видела, как трудно ей это дается. Губы побелели, плечи были напряжены.

Аскольд посмотрел сначала на меня.

Не на Кленецкого. Не на дверь. Не на людей с оружием.

На меня.

Одного взгляда хватило, чтобы он увидел разбитую губу, руку, прижатую к груди, горящее запястье и флакон с печатным пеплом в руке Кленецкого.

— Дарина, — сказал он.

Не вопрос.

Проверка: слышу ли, стою ли, могу ли ответить.

— Жива, — сказала я.

Голос вышел хриплым, но мой.

Его лицо не изменилось. Только напряжение в глазах стало чуть меньше.

Кленецкий медленно положил флакон на стол. Не спрятал. Не отбросил. Оставил рядом, как напоминание: инструмент все еще здесь.

— Аскольд Ратмирович, — произнес он мягко. — Вы пришли быстрее, чем я думал.

— Вы слишком привыкли думать за других.

— Не самая большая из моих привычек.

— Но одна из худших.

Кленецкий улыбнулся.

— Где скоба?

Аскольд не ответил сразу.

Я смотрела на его левую руку. Пустая. Белого футляра не было. Морозной скобы с ним не было.