Снег во дворе стал не черным и не синим, а серым. Обычным. Как утро после слишком долгой ночи.

Но покой не пришел.

Из коридора донеслись быстрые шаги. Милорад вошел без стука, что для него само по себе было плохим знаком.

— Кленецкий запросил доступ к лечебному крылу через новый приказ княгини Ольшанской, — сказал он. — И еще одно.

— Что? — спросил Аскольд.

Милорад посмотрел на меня.

— Савелия Жарина нашли.

Сердце ударило сильнее.

— Где?

— В нижнем городе. Мертвым. А рядом с телом — записка с вашей печатью, госпожа Воронец.

Я не сразу почувствовала холод.

Сначала увидела лицо Аскольда.

Он понял то же, что и я.

Пока мы вытаскивали живого Светозара из-под льда, кто-то уже готовил следующую мертвую подпись.

Глава 13. Город под снегом

Живого свидетеля можно запугать, отравить, лишить голоса и спрятать под лед.

Мертвого свидетеля удобнее всего заставить говорить чужой печатью.

Именно поэтому известие о смерти Савелия Жарина прозвучало не как конец одной нити, а как начало новой ловушки. Той самой, которую уже успели разложить на столе до того, как мы нашли Светозара.

Милорад стоял у дверей Северного зала с листом в руке и не торопился повторять сказанное. Он был из тех людей, кто понимал: плохую новость не стоит украшать. От этого она не становится легче, только пачкает слова.

— Где тело? — спросил Аскольд.

После суда он уже был не командующим Северного крыла. Знак с груди лежал на столе у княгини Ольшанской, а оперативные приказы переходили к полковнику Драгунову. Но вопрос прозвучал так, что никто в коридоре не ошибся: перед ними все еще человек, привыкший отвечать за опасность, даже когда у него отняли право отдавать приказы.

— Нижний город, Старые соляные склады, — ответил Милорад. — Нашел городской дозор. Кленецкий уже направил туда Миронега Глебова и канцелярского лекаря. Записку с печатью госпожи Воронец пока держит городской старший, но долго он не выдержит давления.

— Что в записке? — спросила я.

Милорад посмотрел на меня поверх очков.

— Копии нет. По докладу гонца: приглашение Жарину явиться к складам, потому что у вас якобы есть доказательство вашей невиновности. Подпись — Дарина Ладожская-Воронец. Печать — ваша.

— Не моя, — сказала я.

Слишком быстро.

Милорад это отметил, но не стал поправлять. Я сама поняла: правильнее было бы сказать “печать с моим знаком”. Но когда твоим именем уже открывали архив, травили через флакон и теперь, возможно, заманили человека на смерть, точность приходится удерживать усилием.

Аскольд повернулся к Тихону.

— Сколько до складов?

— Если через верхний мост — меньше часа. Но там уже могут стоять люди канцелярии. Через рыбные ряды дольше, зато выйдем к заднему двору.

— Идем вторым путем.

— Вы не имеете права использовать стражу Северного крыла, — сказал Милорад тихо.

Аскольд кивнул.

— Знаю.

Это короткое слово на мгновение изменило его лицо сильнее, чем решение суда. Он действительно знал. Принял. И все равно не собирался стоять в коридоре, пока мое имя привязывают к новому трупу.

Из бокового прохода вышел полковник Мирослав Драгунов.

Я видела его впервые. Высокий, широкоплечий, с темно-русыми волосами и лицом человека, который не любил ни спешку, ни чужие недосказанности. На его груди уже был временный знак командования. Он держался прямо, но без победной жесткости. Скорее так, будто знак на груди весил неприятно много.

— Аскольд Ратмирович, — сказал он. — Я не могу дать вам людей Северного крыла.

— Не прошу.

— Но домовая охрана к воинскому командованию не относится. Тихон сегодня записан при внутреннем дворе. Формально он может сопровождать вас как охрана главы дома и госпожи Воронец.

Тихон даже не моргнул.

Аскольд посмотрел на Драгунова.

— Это будет отмечено.

— Пусть. Я принял командование, а не слепоту.

В этих словах не было дружбы. Только осторожная порядочность человека, который не хотел становиться удобным инструментом Кленецкого. Сегодня этого было достаточно.

Радана вышла из лечебного коридора, вытирая руки тканью. На ее лице уже было готовое возражение.

— Нет, — сказала она, еще до того как мы успели объяснить. — Вы ранены. Госпожа Воронец ранена. Светозар только начал дышать без хрипа. И я одна не могу делиться на три части.

— Вы остаетесь со Светозаром, — сказал Аскольд.

— Я не спрашивала, где мне быть. Я говорю, что вы оба должны быть под присмотром.

— Если записку с моей печатью заберут без осмотра, меня к вечеру могут перевести под наблюдение канцелярии, — сказала я. — Тогда Светозар тоже не останется под вашей защитой. Сейчас это не прогулка. Это защита дела.

Радана посмотрела на меня так, будто я только что произнесла разумную мысль самым раздражающим способом.