— Ключ? — спросил он.

Глебов ответил:

— Ладожская успела его отправить. Не знаю куда.

Кленецкий посмотрел на Дарину.

— Тогда развод. Изолировать печать. Морозную скобу приведем через новый брак. Воронцов слишком уважает порядок, чтобы понять, что его уже используют.

Прежняя Дарина подняла голову.

— Он поймет.

Кленецкий улыбнулся.

— Слишком поздно.

Запись оборвалась.

На площадке башни никто не двигался.

Даже Глебов.

Только его дыхание стало чаще, потому что печать на горле уже поняла: имя прозвучало не из него. Его молчание больше ничего не спасало.

Аскольд смотрел на пустое место над кристаллом.

Не на меня. Не на Глебова. Туда, где только что было лицо Кленецкого и слова: “Воронцов слишком уважает порядок”.

Я видела, как эти слова входят в него глубже любой раны.

— Аскольд, — сказала я.

Он закрыл глаза на секунду.

Потом открыл.

— Тихон. Глебова живым. Рот не открывать, горло не трогать. Связать руки, снять все кольца, ножи, печати. Ладислава, ваш слой может удержать его печать от срабатывания?

Она уже была рядом.

— На короткое время.

— Хватит до крепости?

— Если он не будет пытаться говорить.

Глебов усмехнулся, но в этот раз страх уже стоял за его глазами.

— Вы думаете, запись что-то изменит? Кленецкий уже у совета. Он скажет, что это подделка. Что вы втроем открыли кристалл родовыми силами и вписали нужное.

— Скажет, — ответила я.

— И ему поверят.

— Не все.

— Этого мало.

Я наклонилась ближе, но так, чтобы не касаться ни его, ни серой линии у горла.

— Вы делаете одну ошибку, Миронег Глебов. Вы все время считаете, что люди верят либо бумаге, либо власти. Но сегодня слишком многие уже видели мелочи. Мальчик у склада. Городовой старший. Ратибор. Буревой. Светозар. Ладислава. Вы не сможете стереть всем лица.

Он смотрел на меня с ненавистью.

Впервые без вежливости.

— Вы не должны были приходить.

— Знаю. Меня для этого и позвали.

Ладислава взяла кристалл после того, как Тихон запечатал его в малый футляр. Руки у нее дрожали, но она не прятала этого.

— Он правда хотел сделать меня скобой, — сказала она тихо.

— Да, — ответил Аскольд.

— Не женой. Не союзницей. Не даже невестой. Просто скобой.

— Да.

Она посмотрела на него.

— А вы?

Вопрос был резким и честным.

Аскольд не отвел взгляда.

— Я слишком долго позволял другим считать вас решением. Это не то же самое, но тоже вина.

Ладислава сжала губы.

— Я хотела этого места.

— Хотеть власть не преступление.

— Молчать ради нее — почти.

— Иногда не почти, — сказала я.

Она повернулась ко мне.

Между нами не было дружбы. Не появилось и сейчас. Но впервые я не видела в ней только будущую замену. Она тоже переставала быть удобной ролью.

— Вы правы, — сказала Ладислава.

Эти слова дались ей трудно.

Я приняла их кивком.

Не прощением.

Пока только фактом.

На столе Глебова нашли кожаную папку. Тихон проверил ее на пепел и скрытые иглы, потом передал Аскольду. Тот раскрыл, пролистал первые листы и остановился.

Лицо его стало таким, что мне не понадобилось спрашивать, плохо ли там.

Но я спросила.

— Что?

Он протянул мне верхний лист.

Это был проект решения совета. Не подписанный окончательно, но подготовленный. Формулировки сухие, уверенные, почти готовые к чтению в зале.

“О восстановлении Аскольда Ратмировича Воронца в оперативном командовании Северным крылом при условии заключения брачного договора с домом Морозных, передачи скобы договора в общий северный сейф и окончательного отстранения Дарины Ладожской-Воронец от брачного, родового и следственного статуса до завершения дознания”.

Ниже — отдельная строка:

“Госпожу Ладожскую доставить к договорному хранилищу до полуночи для проверки ключевого отклика. При сопротивлении считать ее волю ограниченной вследствие повреждения печати”.

Я прочитала.

Потом еще раз.

Слова не менялись.

Невеста для генерала.

Не женщина. Не выбор. Не союз.

Условие возврата власти.

А я — ключевой отклик, который нужно доставить к хранилищу до полуночи.

— Они не просто хотят забрать скобу и огонь, — сказала я. — Им нужна я. Живая. С печатью.

— И ключ, который ушел к вам, — сказал Аскольд.

— Кольца у меня нет.

— Но его след есть в вашей печати.

Я посмотрела на свою руку.

Серебряный знак под кожей был спокойным. Слишком спокойным для бумаги, где меня уже почти превратили в инструмент.

Аскольд взял лист у меня из пальцев.

— Этого не будет.

— Не обещайте так, будто можете закрыть весь мир ладонью.

— Не обещаю. Говорю, что буду делать.

— Вас отстранили.

— Да.