Он прорвался сквозь ткань рукава, лег на бумаги, на пальцы, на алую печать. Канцелярист вскочил так резко, что кресло ударилось о пол. Стражники у двери схватились за оружие. Аскольд сделал шаг ко мне, но не коснулся.

Свет на запястье вытянулся тонкими линиями.

Круг.

Крыло.

Разрез.

Такая же печать была на кольце в моем мире. Такая же — на мужском перстне Аскольда.

Только теперь знак не молчал.

Бумага под моей рукой почернела по краю. Алая печать на обвинительной выдержке дрогнула, будто ее кто-то попытался стереть изнутри. На мгновение над столом проявилась другая линия — бледная, синяя, совсем не похожая на красный оттиск.

Я услышала резкий вдох Аскольда.

— Ладожская печать, — сказал Белозар побелевшими губами. — Она не должна была...

Он замолчал.

Поздно.

Аскольд повернул к нему голову.

— Продолжайте.

Канцелярист сжал край стола.

— Генерал...

— Что именно она не должна была?

Белозар молчал.

Я смотрела на свое запястье, на свет, на бумагу, и понимала только одно: прежняя Дарина боялась не зря.

Генерал медленно перевел взгляд на меня.

Впервые в его глазах не было полной уверенности.

— Что вы сделали? — спросил он.

Я посмотрела на почерневшую печать.

Потом на него.

— Ничего, — сказала я. — Похоже, документ просто начал говорить правду.

Глава 2. Чужая жена

Когда свет на моем запястье погас, самым громким в зале стало дыхание Белозара.

Он дышал часто, с присвистом, будто только что бежал по лестнице, хотя все это время сидел за столом и заверял чужую волю. Кресло, которое он опрокинул, лежало у его ног. Один из стражников уже хотел шагнуть к нему, но Аскольд поднял ладонь, и тот остановился.

Никто больше не двигался.

Я тоже не двигалась, хотя хотелось спрятать руку подальше от чужих взглядов. Серебряный знак под рукавом уже не светился, но кожа все еще горела. Боль была не сильной, зато настойчивой, как напоминание: это тело не пустой сосуд, не случайная оболочка, а часть мира, где кровь, печати и родовые клятвы имели настоящую силу.

И кто-то пытался эту силу заставить молчать.

— Ладожская печать не должна была что? — спросил Аскольд.

Белозар сглотнул.

— Генерал, я не имею права обсуждать распоряжения Высокой канцелярии без письменного допуска.

— В моем доме только что почернел официальный документ. Вы сказали, что печать не должна была сработать. Допуск я вам даю устно.

— Это не по форме.

— По форме вы принесли мне грамоту, которая едва не сгорела от родового отклика моей жены. Не испытывайте остатки моего терпения.

Я услышала слово “жены” и невольно посмотрела на него.

Он произнес его без тепла. Скорее как юридический факт, который невозможно вычеркнуть до подписи. Но после всего, что случилось, даже этот факт был важен.

Для него я все еще была женой.

Для канцелярии, возможно, уже нет.

Белозар опустил глаза к столу, где на краю обвинительной выдержки чернела тонкая полоса. Алая печать больше не казалась уверенной. В ее круге проступила серая трещина, неровная, тонкая, почти живая.

— Печать рода Ладожских временно ограничена решением канцелярии, — сказал он наконец. — До завершения разбирательства.

— Ограничена? — переспросила я. — То есть заблокирована?

Он бросил на меня короткий испуганный взгляд.

— Это не то слово, госпожа.

— Очень похоже на то слово.

Аскольд не посмотрел на меня, но я заметила, как изменилось его лицо. Не сильно. У него вообще все менялось экономно: угол челюсти, напряжение возле глаз, жесткость плеч. Но я уже начала учиться читать его так же, как читала документы.

Ему это не нравилось.

И, что куда важнее, он не знал.

— Почему этого нет в своде? — спросил он.

Белозар выпрямился, пытаясь вернуть себе достоинство.

— Приложение о временном ограничении родовых печатей относится к внутренним распоряжениям Высокой канцелярии. Оно не передавалось в дом Воронцов, поскольку не требовало вашего согласия.

— Печать моей жены ограничили без уведомления ее мужа?

— На момент решения госпожа Ладожская проходила по делу как самостоятельная сторона.

— Удобно, — сказала я.

Оба мужчины посмотрели на меня.

Я медленно села обратно, потому что ноги начали предательски слабеть. Страх прежней Дарины, мое собственное потрясение, боль в запястье, чужой воздух и слишком много неизвестного сразу — все это собиралось в тяжелую усталость. Но сдаваться из-за усталости было глупо. Усталость не отменяла факты.

— Сначала меня называют женой, когда нужно добиться подписи через дом Воронцов, — сказала я. — Потом самостоятельной стороной, когда нужно ограничить родовую печать без ведома мужа. Очень гибкое право.

Белозар покраснел.

Аскольд смотрел на меня без прежнего ледяного презрения. Холод остался, но теперь в нем появилась осторожность.