Аскольд повернул голову.

— Почему вы так решили?

— Пыль на стене. Высота — примерно уровень ящика на волокуше или руках. Если бы пыль попала сюда с одежды, следы были бы ниже и хаотичнее. А здесь ровная полоса.

Тихон поднес фонарь ближе.

— И царапины на камне. Ящики шли боком.

Буревой тихо выругался.

— Значит, Ладожский дом использовали как проход к старым складам?

— Или как место, откуда удобно вывести то, что потом поставили на маяк, — сказал Аскольд.

Я покачала головой.

— Не обязательно вывести. Светозар писал: Жарин привез синие ящики под красной описью. Может, часть хранили здесь после подмены. Или через нижний ход возвращались после пожара, чтобы убрать лишнее.

— И Светозар это видел.

— Да.

Слово прозвучало слишком тихо.

Я сжала пластину сильнее. Она вдруг стала горячей, почти обожгла ладонь, и свет на зарубках дернулся к следующему проходу.

— Туда.

Аскольд посмотрел на меня внимательнее.

— Боль?

— Нет. Спешит.

— Пластина?

— Или он.

Мы пошли быстрее, но не бегом. В таких местах бегают только те, кто хочет остаться под льдом навсегда. Коридор расширился, потом резко ушел вниз. В конце стояла каменная дверь с металлической полосой поперек. На полосе была свежая канцелярская печать.

Три вертикальные линии.

Под ней — старый знак Ладожских, почти стертый.

Радана осмотрела печать и помрачнела.

— Снаружи закрыли. Недавно. Состав еще не схватился полностью.

— Можем открыть? — спросил Аскольд.

— Силой — да. Но если рвануть печать, может сработать немота на том, кто внутри. Или самоуничтожение следов. Кленецкий любит связывать замки с горлом свидетеля.

От этих слов внутри стало холодно.

— Тогда как?

Радана покачала головой.

— Нужен родовой доступ. Не только ваша печать. Что-то личное, что признает дверь.

Я сразу вспомнила заколку.

Синий камень, детская вещь, буква Д, мука на ладонях маленького Светозара.

Я достала ее из внутреннего кармана.

Аскольд посмотрел на меня.

— Уверены?

— Нет. Но если прежняя Дарина спрятала ее вместе с письмом и пластиной, значит, это не просто память.

Я подошла к двери. Аскольд двинулся рядом, но не преградил путь. Радана встала так, чтобы видеть и меня, и печать. Тихон держал фонарь выше.

На металлической полосе, под канцелярским знаком, была маленькая выемка. Не для ключа. Для плоского предмета. Или для заколки, если вставить ее боком.

Я приложила синий камень к выемке.

Ничего.

Потом вспомнила, как Евсей сказал: дом слышит.

Я наклонилась к двери и тихо произнесла:

— Светозар Ярович Ладожский. Я пришла по письму. По крови. По просьбе Дарины.

Серебряный знак на запястье вспыхнул под рукавом.

Заколка нагрелась.

Канцелярская печать на двери почернела по краю, но не лопнула. Сначала изнутри донесся слабый скрежет. Потом звук, похожий на хриплый вдох.

Кто-то ударил в дверь с той стороны.

Один раз.

Второй.

Слабо.

Я едва не рванулась вперед, но Аскольд удержал меня за плечо. Коротко, твердо, тут же отпустил.

— Не прижимайтесь. Если печать рванет наружу, ударит первым.

Я стиснула зубы и осталась на месте.

— Светозар! — позвала я.

Ответа не было.

Только новый удар. Еще слабее.

Радана быстро приложила к канцелярской печати две тонкие пластины.

— Сейчас я сниму верхний слой. Когда скажу, Дарина Яровна, приложите запястье к Ладожскому знаку. Генерал, удержите тепло, но не жгите. Тихон, если изнутри кто-то падает, ловите, не задавайте вопросов.

— Принято, — сказал Тихон.

— А я? — спросил Буревой.

— Вы свидетельствуете и не мешаете.

— Наконец-то важная работа.

Радана разрезала верхний слой печати так аккуратно, будто вскрывала кожу вокруг раны. Серый свет на канцелярском знаке дрогнул. Я почувствовала, как что-то в двери сопротивляется: чужая воля, сухая, законная на вид и мерзкая по сути.

— Сейчас, — сказала Радана.

Я приложила запястье к старому знаку Ладожских.

Боль ударила сразу.

Не такая, как от яда. Чистая, горячая, требовательная. Дверь хотела узнать меня до конца. Не имя. Не тело. Волю.

Я заставила себя не отдернуть руку.

— Открывай, — сказала я. — Он не твой пленник.

Серебро вспыхнуло.

Металлическая полоса треснула. Канцелярская печать осыпалась серым пеплом, и дверь раскрылась внутрь.

Тихон шагнул первым, но почти сразу отступил, поддерживая человека.

Светозар Ладожский был жив.

Я знала это уже по записке, по линии на родовой доске, по ударам из-за двери. Но знать и увидеть — разные вещи.