Он попытался снова. Глаза налились ужасом. Не перед нами. Перед тем, что внутри не давало ему говорить.

Радана покачала головой.

— Не пытайтесь. Печать разорвет гортань.

Мужчина задышал чаще.

Я присела перед ним, на безопасном расстоянии. Аскольд резко повернул ко мне голову.

— Дарина.

— Я не трогаю его.

— Отойдите.

— Он не может говорить. Но может ответить иначе.

Я посмотрела пленному в глаза.

— Вам нужна пластина? Письмо? Или я?

Он дернулся на слове “пластина”.

— Пластина, — повторила я. — Костяная пластина Ладожских.

Его взгляд метнулся к Аскольду. Туда, где под плащом был спрятан настоящий футляр.

Аскольд это заметил.

Все заметили.

— Кто знал, что пластина не в тубусе? — спросил Тихон тихо.

Вопрос повис над снегом.

Пленный начал дрожать сильнее. Радана выругалась и снова прижала пластину к его горлу.

— Хватит. Еще один вопрос — и он умрет.

— Он все равно умрет от печати, — сказал Буревой глухо.

— Не если довезем до крепости и я успею поставить блок.

— Успеете?

— Если никто не будет задавать героические вопросы по дороге.

Аскольд поднялся, но слишком резко. Лицо у него стало бледнее. Я сделала шаг вперед и остановилась. Хотела поддержать, но не знала, имею ли право. Не по закону. По нам.

Он заметил это.

— Я стою, — сказал он.

— Вижу. Плохо, но стоите.

— Вы ранены?

— Нет.

Радана сзади резко произнесла:

— Неправда.

Я повернулась.

— Что?

Она подошла и развернула мой левый рукав. На ткани была длинная прорезь и темное пятно. Я даже не почувствовала, когда меня задело. Болеть начало только теперь, после ее взгляда.

— Царапина.

— Болт прошел по касательной. Еще немного — была бы не царапина.

Аскольд изменился лицом.

Не сильно.

Но я увидела.

— Я в порядке, — сказала я раньше, чем он успел произнести что-то командное.

— Это уже не просто неточный ответ, — сказала Радана. — Это семейная болезнь дома Воронцов, похоже, заразная.

— Я не дом Воронцов.

— Очень спорное медицинское наблюдение после того, как ваши печати весь день переговариваются.

— Радана.

— Молчу. Садитесь обе. Один с крылом, вторая с рукой. Прекрасная поездка.

Она обработала мне порез прямо у саней. Боль пришла поздно, острая, но терпимая. Я держала взгляд на снегу, пока Радана промывала рану, и старалась не смотреть на Аскольда.

Не получилось.

Он сидел на другой стороне, плащ спущен с плеча, Радана уже успела наложить временную повязку на его рану. Лицо спокойное, но пальцы правой руки сжаты слишком сильно. Кровь на снегу рядом с ним казалась почти черной.

— Вы впервые видели полный оборот? — спросил он.

Вопрос был неожиданным.

— Да.

— Испугались?

— Да.

Он принял ответ.

— Но не вас, — добавила я после паузы.

Аскольд поднял глаза.

Я сама не сразу поняла, почему сказала это. Наверное, потому что правда должна быть точной, иначе она быстро становится удобной ложью.

— Чего тогда? — спросил он.

— Масштаба. Того, что человек может скрывать в себе настолько много силы и все равно сидеть за столом, читать бумаги, ошибаться в людях. Это... сложно соединить.

— Дракон не делает меня мудрее.

— Уже заметила.

Он почти усмехнулся, но взгляд остался тяжелым.

— Я видел письмо у Буревого. Видел, что нападавший идет к нему. Но вы оказались ближе.

— Это прозвучало как обвинение.

— Это и есть обвинение. В безрассудстве.

— Я не рвала печати. Разрезала ремень ниже сургуча.

— Дарина.

— Что?

— Я говорю не о качестве вашей работы с ремнем.

Я замолчала.

Вокруг нас люди приводили в порядок дорогу: успокаивали лошадей, перевязывали раненых, искали следы третьего сбежавшего. Ратибор, под присмотром Буревого, записывал нападение так бледно, будто каждое слово давалось ему с болью. Тихон отдавал короткие команды. Пленный лежал связанным у вторых саней, и Радана уже готовила для него сонную смесь.

А между мной и Аскольдом снова стоял спор, старый и новый одновременно.

— Если бы письмо забрали, Светозара могли бы не найти, — сказала я.

— Если бы вас убили, письмо стало бы дешевле бумаги.

— Не надо.

— Что?

— Решать, что моя жизнь всегда главный аргумент. Иногда именно этим женщин и запирают. “Ты важнее дела, значит, сиди тихо”. “Тебя могут ранить, значит, не смотри”. “Тебя нужно защитить, значит, подпиши”. Я уже слышала это в разных формах.

Он молчал долго.

Потом сказал:

— Вы правы.

Я подняла глаза.

— Даже спорить не будете?

— Хочу. Но не буду.

— Почему?

— Потому что я действительно путаю страх за человека с правом решать за него.

Слова легли между нами без защиты.

Простые. Неприятные. Важные.

Я не знала, что с ними делать.