Мы снова поехали к Ладожскому дому, но не к главному крыльцу. Евсей, когда ему передали через гонца слова о нижнем ходе, встретил нас у боковой дороги. Старик стоял возле узкой тропы, ведущей к озеру, в руках держал фонарь с желтым огнем и длинную железную палку для проверки льда.

За его спиной темнела старая сушильня.

Небольшое каменное строение у самого берега, наполовину занесенное снегом. Крыша покосилась, дверь висела неровно, но стены держались. От нее вниз к озеру уходили следы, старые и свежие сразу: поверх давних заносов виднелась новая примятая полоса, будто здесь недавно протаскивали тяжелый груз.

Я показала на нее Аскольду.

— Видите?

— Да.

Тихон уже присел рядом со следом.

— Двое или трое человек. Несли что-то на волокуше. След идет к сушильне, обратно почти не видно.

— Потому что потом снег усилился, — сказал Буревой. — Или обратно шли другим ходом.

Евсей посмотрел на нас из-под белых бровей.

— Не другим. Тут под берегом только один старый вход. Второй отец госпожи велел завалить после того, как мальчишки туда без спроса полезли.

— Мальчишки? — спросила я.

— Светозар и кузнецов сын. Госпожа тогда сама их выдала, потому что испугалась за брата.

В памяти вспыхнуло: маленький мальчик, мокрые рукавицы, ледяная вода в сапогах, злость и страх. Девочка с моим лицом кричит на него так отчаянно, что потом сама плачет в кладовой.

Я моргнула, возвращаясь в настоящее.

— Старый вход открывается свистком?

Евсей посмотрел на меня внимательно.

— Значит, вспомнили.

— Частично.

— Свисток не открывает. Он будит домовой слух. Дальше дверь решит, стоит ли пускать.

Ратибор, которого вывели из саней под охраной, не удержался:

— Решит дверь? Вы серьезно предлагаете строить действия совета на деревенских суевериях?

Буревой снял рукавицу и хлопнул его по затылку. Не сильно, но достаточно обидно.

— Это чтобы вы точно внесли в протокол: северные дома иногда слушают стариков, а не только бумажных людей.

— Князь!

— Пишите, пишите. Не отвлекайтесь.

Аскольд посмотрел на Евсея.

— Кто остается с пленным?

— Мои люди присмотрят, — ответил старик. — Но я бы канцелярского рядом не держал. У него глаза бегают к дороге.

Ратибор дернулся.

— Это клевета.

— Нет, — сказала я. — Это наблюдение. Клеветой оно станет, если его запишут как доказанный умысел.

Евсей коротко усмехнулся.

Аскольд решил быстро:

— Ратибор остается у сушильни под охраной двух стражников. Писарь совета тоже. Князь Буревой идет с нами как свидетель. Тихон, Радана, я, госпожа Воронец и двое стражников — внутрь.

— Я должен присутствовать при осмотре, — возразил Ратибор.

— Вы присутствуете у входа. Если родовой ход вас не пустит, я не собираюсь спорить с камнем ради вашего удобства.

— Это нарушение.

— Запишите.

Ратибор открыл рот, но Буревой уже наклонился к нему и сказал почти ласково:

— Молодой человек, иногда лучшая служба закону — стоять на месте и не мешать тем, кого еще не убили.

На этом спор закончился.

Сушильня внутри пахла старым деревом, сыростью и холодной золой. Вдоль стен стояли пустые решетки, на которых когда-то сушили сети, травы или рыбу. Пол был каменный, но в центре, под слоем пыли и снега, виднелся круглый знак Ладожских.

Я достала свисток.

Кость оказалась теплой, хотя лежала в кармане на морозе. Маленькая буква Д под большим пальцем словно стала глубже. Рука дрогнула, но не от страха. От странного ощущения, что я делаю движение, которое знала давно, хотя в этой жизни ни разу не стояла здесь.

— Один раз, — напомнил Евсей от двери. — Не два. Два — это зов беды.

— А три?

— Три не свистели даже дети. Дом может обидеться.

Радана пробормотала:

— Мне нравится медицина. Там хотя бы обижается обычно пациент, а не здание.

Я поднесла свисток к губам и выдохнула.

Звук был низкий, почти неслышный. Не детский писк, а короткая вибрация, которая ушла вниз, под каменный пол. Несколько секунд ничего не происходило.

Потом круглый знак под ногами ответил слабым светом.

Не серебряным, как печать на моей руке, а синевато-белым, похожим на лед под толщей воды. Камень в центре круга сдвинулся без скрежета, открывая узкий проход вниз.

Из темноты поднялся холод.

Такой, от которого не просто мерзнет кожа. Он касался зубов, костей, дыхания.

Аскольд шагнул к проему первым.

— Стойте.

Он опустился на одно колено, провел ладонью над ступенями, потом поднес пальцы к носу.

— Свежий воздух есть. Но внизу ледяная влага и следы чужого закрепителя.

Радана встала рядом.

— Печатный пепел?

— Нет. Скорее канцелярский состав для временного замка.

— Значит, записка не врала. Ход готовили закрыть.

— Или уже закрыли часть.

Он повернулся ко мне.