Снег уже начал заметать следы нападения, но кровь на насте еще не успела уйти под белый слой. Раненая лошадь хрипела у перевернутой упряжи. Один из стражников держал ее за повод и говорил тихо, почти ласково, хотя лицо у него было каменным. Писари собирали рассыпавшиеся бумаги, Буревой ругался на Ратибора так обстоятельно, будто это тоже входило в протокол, а Радана, стоя на коленях у пленного, пыталась удержать немотную печать на его горле.

Аскольд уже снова был на ногах.

Это меня злило.

Не потому, что он стоял. Потому что плечо у него кровило через временную повязку, лицо побледнело, а он все равно отдавал приказы так, будто собственная кровь была мелкой канцелярской пометкой на полях.

— Раненых и пленного — в Ладожский дом, — сказал он Тихону. — Двое стражников сопровождают. Пленного передать Евсею под мою печать и печать князя Буревого. Радана?

— Он доживет, если не трогать печать и не задавать вопросов, — ответила она. — Но если его повезут быстро, может сорваться дыхание.

— Пойдет в передних санях. Медленно. До нижнего берега от дома ближе.

— Вы еще и решаете, как мне везти пациента?

— Я спрашиваю.

Радана подняла на него глаза.

— Нет, генерал. Сейчас вы приказали вопросительным тоном. Разница есть, но маленькая.

Аскольд помолчал.

— Как его везти, чтобы он дожил?

— На боку, с приподнятой головой, без тряски. И рядом должен быть человек, который не испугается, если он начнет давиться кровью.

— Возьмите Никиту.

Тихон кивнул.

— Он держал раненых на Ледяной заставе. Справится.

Ратибор, до этого сидевший в снегу и прижимавший к груди пустой уже ремень от украденного тубуса, поднялся.

— Я протестую против изменения маршрута. После нападения мы обязаны вернуться в крепость и передать сведения совету.

Буревой повернулся к нему всем корпусом.

— Вы можете протестовать. Пешком. В сторону крепости. Но я бы не советовал: волки любят людей с громкими правовыми претензиями.

— Князь, это недопустимо.

— Многое сегодня недопустимо. Например, нападать на людей совета, красть ложный тубус и пытаться убить свидетелей. Начнем разбираться с крупного.

Ратибор посмотрел на Аскольда.

— Генерал, вы не имеете права вести госпожу Воронец к неизвестному нижнему ходу после вооруженного нападения. Это ставит под угрозу ее жизнь и найденные предметы.

— Верно, — сказала я.

Все посмотрели на меня.

Даже Аскольд.

— Это ставит под угрозу мою жизнь, — продолжила я. — Как и возвращение в крепость, где Кленецкий ждет с советом. Как и ожидание до утра, пока нижний ход закроют, а Светозара убьют или вывезут. Разница в том, что сейчас у нас есть направление и меньше трех часов до темноты.

Ратибор сжал губы.

— Вы не можете знать, что Светозар Ладожский жив.

Я достала из внутреннего кармана вощеную записку, найденную у нападавшего, и подняла ее так, чтобы он видел, но не мог дотянуться.

— “Ладожского не выпускать”. Мертвых не выпускают.

Буревой хмыкнул.

— Хорошо сказано. Пишите, Ратибор. Для разнообразия полезную мысль.

Канцелярский наблюдатель побелел, но запись сделал.

Аскольд подошел ко мне. Не слишком близко. После нашего разговора у саней он словно все время помнил невидимую границу и не переступал ее без причины.

— Вы уверены, что выдержите дорогу к нижнему ходу?

— Нет.

Его взгляд стал острее.

— Это честный ответ.

— Выдержу, потому что нужно. Но если спросите, легко ли мне, я совру плохо.

Радана, проходя мимо с лекарской сумкой, сухо сказала:

— Наконец-то прогресс. Пациентка признала, что не сделана из северного камня.

— Не радуйтесь слишком рано, — сказала я.

— Радоваться буду, когда вы проживете день без яда, крови и споров с вооруженными людьми.

— У всех должны быть недостижимые мечты.

Радана посмотрела на меня с таким выражением, что я решила больше не шутить.

Порядок изменили быстро.

Пленного уложили в передние сани рядом с Никитой. Раненого стражника и писаря с рассеченной бровью отправили туда же. Ратибора хотели посадить к ним, но Буревой заявил, что канцелярский наблюдатель слишком дорого стоит как источник подозрений, чтобы оставлять его без присмотра. В итоге Ратибор ехал во вторых санях между двумя стражниками, с лицом человека, которого оскорбили сразу все основы права.

Главные находки снова разделили. Письмо Светозара Буревой закрепил на внутреннем ремне под меховым жилетом. Костяная пластина осталась у Аскольда, но он передал мне ее на время пути к Ладоге.

— Она ваша по крови, — сказал он. — Если укажет дорогу, скорее ответит вам.

— А если ей нужна не кровь, а ключ, которого у меня нет?

— Тогда будем искать без нее.

— Вы говорите так, будто это просто.

— Нет. Я говорю так, чтобы люди вокруг не слышали другого.

Я посмотрела на стражников, на Ратибора, на серый лес вокруг.

Да. Иногда спокойный голос был не уверенностью, а способом удержать чужую панику от распада.