Вадим выбрал уютную кондитерскую недалеко от его места работы. Сказал, что ходит сюда последние девять лет. Мы сидим у окна, он заказал нам кофе и десерты «на свой вкус». Я не спорю. Потому что от волнения меня подташнивает.
Не знаю, почему, но рядом с этим мужчиной мне сложно оставаться самой собой.
Хотя, наверное, я и не помню, какой была «собой» до встречи с Михаилом. Нет, он не виноват во всех грехах, но я всё равно привыкла к жизни с ним. К тому, как улавливать его желания, как мириться с его капризами.
Что до меня — да как-то потерплю, где-то проглочу, где-то подвинусь.
Так я думала.
Вадим рассказывает про университетские курьёзы, я смеюсь и тоже делюсь историями с работы, которые раньше казались мне глуповатыми — а сейчас вполне даже забавными.
Ректор, этот солидный мужчина, просто наслаждается беседой. И я вместе с ним. Я уже почти расслабилась, и вот в этот самый момент дверь в кондитерскую открывается с легким звонком. Я машинально поднимаю взгляд — и во рту становится горько.
На пороге стоит Михаил. Мой практически бывший муженек выглядит помято. Куртка нараспашку, волосы всклокочены, под глазами темные круги. Он подходит к витринам и произносит в телефон, который держит у уха:
— Какие пирожные надо купить? Здесь нет «Красного бархата». Нет, я хорошо посмотрел. Солнышко, да нету его...
Затем он, словно почуяв что-то, оборачивается. Взгляд его останавливается на нас. На мне. На Вадиме Григорьевиче.
Его глаза расширяются до размера блюдец. В них читается недоверие. Он замирает на секунду, извиняется перед «солнышком» (фу, как сладко) и решительно направляется к нашему столику.
Очень надеюсь, что он не закатит какую-нибудь постыдную сцену. Хотя не должен. Тут же его руководитель. Царь и бог для Михаила, которого он всегда очень боялся. Я просто имени этого человека не знала, но часто слышала о нем.
— Лена, — голос мужа звучит хрипло и неестественно громко. — Мне нужно с тобой поговорить. Сейчас же. Вадим Григорьевич, здравствуйте. Не ожидал вас здесь увидеть.
Ильин поднимает на него равнодушный взгляд.
— Михаил Денисович, — произносит он нейтральным тоном. — Что-то случилось? Вам нужна моя спутница?
— Я... Она... Мы...
Всё. Потерял дар речи.
Я чувствую, как снизу вверх поднимается раздражение. Надо выходить из этой ситуации, пока моего мужа не схватил удар от близости к ректору. Я извиняюсь перед Вадимом и нехотя поднимаюсь.
— Простите, я ненадолго.
Мы выходим на воздух. Михаил начинает заикаться, он взволнован и совершенно сбит с толку.
— Ч-что ты делаешь здесь с Ильиным?
— Ой, вы что, знакомы? — я хмыкаю. — Да мы кофе пьём. Или это теперь уголовно наказуемо?
— З-зачем? — он чуть не задыхается, игнорируя мой вопрос. — Что ты ему сказала? О чём попросила? Уволить меня или что? Лена, не лги мне!
— Почему ты думаешь, что мужчина не может выпить со мной чашечку кофе просто так. Твоя же Нина...
— Лена, не надо про Нину, — он сглатывает. — Я и так чувствую себя полным ничтожеством.
Я не сдерживаюсь от укола:
— Разве это мои проблемы? Мы разводимся, я больше не должна беспокоиться о твоем душевном состоянии. Я слышала, ты говорил с ней по телефону. «Солнышко», — передразниваю тон муженька. — Значит, у вас всё не так уж и плохо.
— Да. Нина вроде бы простила меня, но всё это… вся эта ситуация… У меня обострилась изжога, я мало сплю, меня мучают головные боли… Мама обижается, не хочет со мной разговаривать.
Я смотрю на него с самым сочувственным видом, который только могу изобразить.
— Мне тебя очень жалко, — язвлю. — Прям-таки соболезную твоей изжоге и бессонным ночам. Но на твое физическое состояние мне тоже плевать.
Михаил в отчаянии вскрикивает, хватая меня за рукав:
— Пожалуйста, не рушь мне жизнь!
Я смеюсь. Нервно, но от души. Смотрю на него — этого ничтожного, растерянного человека в помятой куртке, которого считала центром своей вселенной — и чувствую... ничего. Ни злости, ни жалости. Пустоту.
— Милый мой, я к твоей жизни даже не прикасалась. Ты её сам рушишь — и, честно говоря, весьма талантливо. Поэтому решай свои проблемы сам. Как взрослый человек. Хотя бы попробуй. А ко мне не лезь. У нас больше нет тем для разговоров.
И с этими словами я разворачиваюсь и возвращаюсь в кафе — к своему кофе и мужчине, который умеет держать себя в руках. И дверь захлопывается за моей спиной, отрезая фигуру моего бывшего мужа вместе со всей его никчемной паникой.
Вадим, конечно, всё видел. Но к его чести, он никак это не комментирует.
Я подхожу, тоже пытаясь изобразить, что ничего такого не случилось. Сажусь, отпиваю глоток остывшего капучино.
Ладно, всё-таки слона в посудной лавке не утаить. Надо хоть как-то отреагировать.
— Извини, — говорю. — Не планировала семейных драм.
Он кивает.
— Ничего. У меня за годы работы в университете богатый опыт наблюдения за семейными драмами.
Я хмыкаю.