— Кошмар. Маменькин сынок. Димка, не смей таким быть, усек?

Мальчишка кивает и начинает вдумчиво грызть динозавра.

— Что мне делать, Даш? Я не понимаю.

— Ты хочешь его вернуть? — спрашивает она, глядя на меня в упор.

— Я… не знаю... наверное, — признаюсь я. — Но как быть, если он так поступил со мной? Просто проглотить? Убедить, что не нужно разводиться? Это же бред какой-то.

Я замолкаю, а в голове начинают всплывать сцены из нашей «идеальной» семейной жизни.

Как на свадьбе Михаил не решился выбрать ресторан сам, и свекровь настояла на каком-то бистро своих знакомых.

Как в первую годовщину я мечтала поехать на море, но поехали мы в деревню к его маме, потому что «ей скучно одной».

Как она давила на меня даже в мелочах: я хотела диван малахитового цвета, но в гостиной стоит унылый бежевый, «практичный, а не вызывающий».

— Я всё это время закрывала глаза, — говорю тихо. — Терпела. Думала — ну ладно, у всех свои странности. А он ведь даже не пытался… быть самостоятельным.

Димка тем временем начинает бегать по кухне, напевая что-то своё, и периодически дергает мать за ногу. Иногда он лезет к ней на ручки. Иногда — пытается вскарабкаться на спину. Та стряхивает его с себя, но беззлобно.

Я смотрю на них и вдруг ловлю себя на том, что завидую: Дашка вся в мыле, измотанная, но у неё есть жизнь. Есть любимый мужчина (с которым они, между прочим, тоже встретились не так давно). Есть своя маленькая вселенная, где центр — этот смешной человечек.

Мы с Мишей так и не смогли родить ребенка. Ну, как мы... я не смогла. Сначала было некогда — муж писал научные работы и не был готов возиться с пеленками. Потом — начались проблемы с зачатием. Мы попытались лечиться, походили по врачам.

Но — впустую.

Теперь вот мне сорок пять...

И, наверное, уже поздно пытаться. Хотя я бы всё отдала за малыша.

Дашка цокает языком, отгоняя сына, который снова притащил машинку к нашим кружкам.

— Знаешь что? Твой Миша просто трус. И негодяй. Потому что взрослый мужик, уважаемый преподаватель, должен сам решать, с кем он живёт. А если он перекладывает это на маму — то всё, диагноз.

— Ну… — я мнусь.

Несмотря на события этого дня, во мне всё ещё сидит идиотское желание защищать мужа от нападок.

— Что «ну»? Он послал маму делать грязную работу вместо того, чтобы самому поговорить с женой! Это уровень детсадовской подлости!

— Ты права, — признаю через силу. — Он всегда был маменькиным сынком.

— Вот именно! Наконец-то ты это признала!

Мы общаемся ещё некоторое время. Какао давно выпит, а Димка умотан беготней так, что норовит заснуть прямо в детском стульчике.

— Хочешь, переночуешь у нас? — спрашивает Дашка, сонно потирая глаза. — Кухонный уголок раскладывается.

Я качаю головой.

— Нет уж. У меня есть свой дом. И я собираюсь туда вернуться.

Глава 2

Я подхожу к двери. Ключ вставляется, но не поворачивается. Я пробую ещё раз — тщетно.

Сначала думаю, что руки дрожат, но потом понимаю, что просто ключ вставлен с внутренней стороны. Мы с Мишей так никогда не делаем.

Надавливаю ещё и ещё. Уже откровенно бешусь. Звоню, стучу. Бесполезно.

Что это, попытка изгнать меня раз и навсегда?..

И тут, как по заказу, из-за двери звучит знакомый голос:

— Лена, ты ведешь себя глупо. Я же попросила уйти по-хорошему. Зачем ты поехала отвлекать Мишу?

Я ошарашенно прижимаюсь к глазку, хотя ясно, что он мне ничем не поможет.

— Валентина Ивановна, не сходите с ума, — пытаюсь говорить спокойно, хотя внутри всё бурлит. — Я здесь живу.

— Это ненадолго, — невозмутимо отвечает она. — Квартира принадлежит Мише. Твоего тут ничего нет.

Внезапно меня разбирает смех.

— Что, даже трусы мои себе заберёте?

На том конце замешательство. Чуть позже Свекровь с сомнением произносит:

— Ладно, трусы можешь забрать.

Вот спасибо, благодетельница вы моя. Не оставила с голым задом. В прямо смысле слова.

Щёлкает замок, и я прохожу внутрь. Свекровушка стоит, как надзиратель, сложив руки на груди. Своим телом она занимает весь проход.

— Быстро собирай вещи, — бросает она. — В спальню не ходи. Там Миша спит.

А, так мой благоверный преспокойно дрыхнет, пока его жена ломится в двери?

Мне даже язвить не хочется. Захожу в гардеробную и начинаю складывать одежду в сумку. Каждое движение отзывается внутри тошнотворной пустотой. Это мой дом, мой шкаф, мои кружки на кухне — и вдруг я будто вор, которому разрешили взять только самое необходимое. А над душой всё время маячит тяжёлое дыхание Валентины Ивановны.

Я чувствую себя ужасно гадко. Униженно. Ненужной.

Меня вышвыривают, как ненужную вещь.

Но в этот момент зарождается другое чувство. Оно растёт, крепнет, как сорняк сквозь бетон. Жажда мести.