— Она стала основанием? — спросила Элиана.

Он кивнул.

— Одним из.

— Для развода?

— Для ограничения твоего доступа к Каэлю. Для развода были ещё документы.

— Несите.

Он посмотрел на неё.

— Ты хочешь читать это сейчас?

— А когда? После того как их перепишут заново?

Он ничего не сказал. Только повернулся к Рену.

— Всё, что касается расторжения. Не оригиналы, если это поднимет тревогу. Копии. Черновики. Записи распорядителя. И найди управляющую западного крыла.

Элиана резко подняла голову.

— Ту самую?

— Да.

— Она будет молчать.

— Возможно.

— Или переложит всё на меня.

— Возможно.

— Вы слишком спокойно это говорите.

Арман посмотрел на неё через стол.

— Потому что если я начну говорить не спокойно, я вернусь к тому, что умею лучше всего: ломать. А сейчас, как ты сказала, это даст Селесте оружие.

Элиана не нашла ответа сразу.

Он запомнил.

Не просто услышал в моменте, а запомнил.

Это было неудобно.

Почти опасно.

Ближе к вечеру всплыла первая явная подделка.

Не в громком документе, а в мелочи. В журнале посещений детского крыла была запись: “Леди Элиана отказалась присутствовать при приступе наследника”. Дата стояла годичной давности. Чужая память отозвалась резко: в тот день прежняя Элиана стояла под запертой дверью детской, а управляющая говорила, что милорд запретил тревожить ребёнка её присутствием.

Мира подтвердила.

— Я была с вами, госпожа. Вы просили пустить. Вам сказали, что вы сами не пожелали идти, потому что плохо себя чувствуете.

Арман медленно поднял взгляд от журнала.

— Почему ты не сказала мне?

Мира побледнела, но не отступила.

— Милорд, простите. До этой недели вы не спрашивали прислугу о том, что говорила леди Элиана.

Он хотел ответить. Элиана увидела это по движению губ. Но не ответил.

Потому что возразить было нечем.

Следующая запись оказалась ещё хуже: “Герцогиня резко отреагировала на упоминание наследника. Рекомендовано избегать контакта”. А рядом — подпись лекаря, которого, как выяснил Терион, в тот месяц вообще не было в столице.

Арман положил ладонь на край стола.

Дерево скрипнуло.

Элиана посмотрела на его руку.

— Не ломайте стол. Он мне нужен.

Он медленно убрал ладонь.

Писец нервно икнул и уткнулся в бумаги.

Странно, но именно эта мелочь — её замечание про стол, его молчаливое послушание, испуганный писец — вдруг сделала комнату живой. Не зал суда. Не поле битвы. Место, где люди разбирали старую ложь и пытались не причинить новой боли.

К вечеру стало ясно: развод действительно готовили давно.

Не как естественный итог несчастного брака. Как выстроенную дорожку.

Сначала — заключения о бесплодии. Потом — ограничение Элианы от Каэля под видом заботы о ребёнке. Затем — слухи о её ревности к первой леди и неприязни к наследнику. Потом — появление Селесты при дворе, слишком вовремя, сразу после того как совет начал говорить о необходимости “истинной связи” для восстановления силы рода. И наконец — документы о расторжении, составленные ещё до публичного объявления.

— Вы хотели развода? — спросила Элиана, когда писец вышел в коридор, а Терион ушёл проверить Каэля.

Арман стоял у окна книжного кабинета. За ним темнел двор. У ворот снова горели фонари — теперь не чужие, а те, что повесили люди с окраины, чтобы ночью к лечебнице никто не подкрался незаметно.

— К тому вечеру — да, — сказал он.

Честно.

Больно.

— А до?

Он не сразу ответил.

— До я хотел тишины.

Элиана усмехнулась без веселья.

— Получили.

— Нет. Я получил дом, где все говорили вместо тебя, вместо Каэля, вместо правды. И решил, что это и есть тишина.

Она подошла к столу, собрала несколько листов в ровную стопку. Руки устали, глаза болели от чтения, спина ныла. Но внутри была странная ясность. Документы не лечили прошлое. Но они наконец снимали с него красивую ткань.

— Вы не обязаны были любить Элиану, — сказала она. — Но обязаны были не позволять им делать из неё удобную виноватую.

Арман повернулся.

— Я знаю.

— Нет. Вы сейчас говорите “знаю”, потому что это правильно.

— Элиана…

— Не перебивайте.

Он замолчал.

И это тоже было новым.