Эта улыбка была маленькой победой. Неровной, уставшей, но настоящей. Элиана вдруг поняла, что за последние дни видела слишком много его страха и слишком мало обычного детского выражения лица. Не наследник. Не больной. Мальчик, которому стало смешно, что отец может спорить хуже бывшей жены.

Арман тоже увидел улыбку.

И она ударила его сильнее любых обвинений.

Каэль потянул руку к Элиане. Она дала пальцы. Потом мальчик посмотрел на отца и медленно протянул вторую руку.

Арман замер.

Элиана увидела, как в нём мгновенно вспыхнул страх сделать что-то неправильно. Не в битве. Не перед советом. Перед маленькой ладонью сына.

— Без колец? — спросил Каэль.

Арман показал руку.

— Без колец.

Мальчик вложил пальцы в его ладонь.

Несколько секунд они просто сидели так: Каэль между ними, его руки в руках двух взрослых, которые ещё недавно стояли по разные стороны боли. Никакого прощения. Никакого чудесного исцеления. Но дыхание ребёнка стало ровнее.

Терион тихо произнёс:

— Знак тускнеет.

Элиана посмотрела на грудь Каэля. Тёмная метка действительно стала бледнее. Не исчезла. Но словно отступила вглубь, лишившись той силы, которую ей давали страх, ложь и чужие печати.

— Ему помогает, когда вы говорите правду, — сказала она.

Арман не посмотрел на неё. Он смотрел на сына.

— Тогда нам придётся научиться этому быстро.

После короткого отдыха Каэль снова уснул. Нира осталась рядом, Мира пошла разбирать еду, принесённую людьми, а Терион, по просьбе Элианы, начал составлять список всех предметов, которые были рядом с наследником в последние дни. Не как официальный отчёт для совета. Как попытку понять последовательность приступов.

Арман позвал Рена.

— Нужны люди во дворец, — сказал он. — Тихо. Без гербов. Найти управляющего архивом, Ниру не трогать, слуг из детского крыла не пугать. Принести копии заключений лекарей по Элиане за последние три года. Все. Особенно те, на основании которых совет говорил о бесплодии и нестабильности.

Элиана подняла голову.

— Зачем?

Он посмотрел на неё.

— Ты сказала, что мне слишком поздно становится трудно не верить. Я хочу, чтобы стало невозможно.

Рен поклонился и ушёл.

Терион замер над папкой.

— Милорд, часть заключений проходила через закрытую печать совета.

— Значит, начнём с тех, до которых доберёмся без шума.

— Вы подозреваете подделку?

Арман ответил не сразу.

— Я подозреваю всё.

Элиана смотрела на него и впервые видела не только вину, но и действие. Не красивое обещание, не “я разберусь” как способ закрыть тему. Он действительно начал собирать факты. Поздно. Но начал.

К полудню первые бумаги уже были в лечебнице.

Рен вернулся с бледным молодым писцом, который трясся так, будто его вели на казнь. Вместе с ним принесли тонкую папку, несколько копий и старый журнал посещений лекарей. Писец всё время повторял, что не крал документы, а лишь “временно перенёс по прямому распоряжению милорда”. Мира поставила перед ним тарелку каши, и он почти расплакался от неожиданной человеческой заботы.

Элиана не стала смеяться.

В этом доме слишком многие боялись Вейров даже тогда, когда служили им.

Они разложили бумаги в книжном кабинете.

Заключения выглядели красиво. Сухие формулировки, печати, уверенные выводы. Элиана читала медленно, насколько позволяла чужая память. Что-то понимала сама, что-то объяснял Терион, что-то переводил писец. Суть была мерзкой в своей аккуратности: Элиана якобы была неспособна родить наследника, эмоционально нестабильна, чрезмерно привязана к Каэлю, могла “неосознанно вредить ребёнку своим состоянием”, нуждалась в ограничении доступа к детскому крылу.

— Кто подписывал? — спросила она.

Терион стоял у стола, всё более мрачный.

— Двое мастеров уже покинули службу. Один умер. Одна подпись… — он нахмурился, наклонился ближе. — Это странно.

Арман поднял глаза.

— Что?

— Подпись мастера Элгора. Он не работал с герцогиней в тот год.

Писец нервно сглотнул.

— Простите, мастер, но в журнале посещений его имени тоже нет.

Элиана почувствовала, как внутри зашевелилась не злость даже, а холодная, взрослая усталость от знакомой схемы. Бумаги, печати, чужие выводы, которые превращают живую женщину в удобный диагноз для семьи. Не нужно даже кричать. Достаточно подписи не того человека, записи не в том журнале, слуха, подкреплённого “заключением”.

Арман взял лист.

— Эта бумага была у Рейвена на совете.