А внизу, почти у самого края листа, другой рукой, взрослой и торопливой, Нира добавила: “Он рисовал это до приступа. Спрятал от леди Селесты.”

Элиана долго смотрела на рисунок.

Мира молчала.

Только когда дворец исчез за поворотом, служанка тихо сказала:

— Он всегда вас любил, госпожа. Как умел.

Элиана закрыла глаза.

— А прежняя Элиана?

Мира не сразу поняла вопрос.

— Что?

— Она любила его?

Служанка смотрела на неё долго. Слишком долго. И в этом взгляде появилось что-то настороженное, почти испуганное.

Элиана поняла, что ошиблась. Спросила не так. Слишком чуждо. Слишком со стороны.

Но Мира ответила:

— Больше, чем ей позволяли.

И отвернулась к окну.

Дорога к восточной окраине оказалась долгой. Столица просыпалась: где-то открывались ставни, по мостовой гремели первые телеги, из лавок выносили корзины, слуги спешили с поручениями. Люди не знали, что ночью в доме Вейр бывшую герцогиню выгнали после развода, наследник едва не погиб от чужого знака, а новая истинная, возможно, принесла в детскую не подарок, а ловушку.

Или знали уже.

Слухи в таких городах бегали быстрее карет.

Чем дальше они отъезжали от центра, тем ниже становились дома. Блеск исчезал. Камень темнел, мостовые становились неровнее, воздух пах сыростью и старым дымом. Восточная окраина была не нищей, но забытой. Такой частью столицы, куда удобно отправлять то, что не хочется видеть.

Дом у Старой лечебной башни стоял за ржавой решёткой.

Элиана увидела его ещё издали: длинное двухэтажное здание с облупившейся светлой штукатуркой, тёмными окнами и пристроенной к нему узкой башней. Башня поднималась выше крыши, но верх её был повреждён, словно когда-то там ударила молния или вырвалась магия. В саду росли спутанные кусты. Дорожка к двери почти заросла. Над входом висела старая вывеска, так выцветшая, что буквы едва читались.

Мира перекрестила пальцы странным местным жестом.

— Вот она.

— Проклятая лечебница?

— Так говорят.

— А вы?

Служанка посмотрела на дом.

— Я говорю, что пустые дома всегда звучат страшнее, чем жилые.

Элиана услышала в этом ответе больше мужества, чем уверенности.

Кучер выгрузил сундуки у ворот и явно не собирался задерживаться. Когда Элиана спросила, поможет ли он занести вещи внутрь, тот побледнел.

— Мне велено доставить, леди. Не входить.

— Разумеется.

Он уехал так быстро, будто за ним гналась сама башня.

Мира вздохнула.

— Начинается новая жизнь.

Элиана посмотрела на заросшую дорожку, на облупившиеся стены, на тёмные окна.

— Похожа на наказание.

— Иногда наказания оказываются дверью, госпожа.

— Вы сейчас пытаетесь меня утешить?

— Да. Плохо получается?

Элиана впервые тихо рассмеялась. Сухо, устало, почти без веселья, но всё же рассмеялась.

Они вошли вместе.

Внутри пахло пылью, холодным камнем и запертым временем. Холл был просторным, с высокой лестницей и стойкой, за которой когда-то, вероятно, принимали посетителей. На стенах висели потемневшие таблички. Несколько дверей вели в бывшие кабинеты и комнаты ожидания. Всё было закрыто тканями, покрыто серым налётом, забыто.

Но не разграблено.

Это удивило Элиану. Вещи стояли на местах: шкафы, столы, старые ширмы, полки с пустыми ящиками, скамьи у стен. Будто место закрыли быстро и запретили трогать. Не продали, не разобрали, не переоборудовали. Просто оставили гнить за решёткой.

— Здесь можно работать, — сказала она прежде, чем успела подумать.

Мира посмотрела на неё странно.

— Работать?

Элиана провела пальцами по стойке, оставив чистую линию в пыли.

— Если сюда приходили больные, значит, могут прийти снова.

— Госпожа, люди боятся этого места.

— Люди боятся, пока им есть куда идти.

Она сказала это и сама услышала в своих словах Лилию. Не герцогиню. Не отвергнутую жену. Врача, который слишком хорошо знал: когда ребёнку плохо, родители идут даже туда, куда вчера боялись смотреть.

Мира молча подняла один из сундуков за ручку.

— Тогда сначала найдём комнату, где вы сможете снять это платье, пока оно вас не задушило.

Спальня нашлась на втором этаже. Простая, холодная, но с целым окном и кроватью под серым покрывалом. Пока Мира занималась вещами, Элиана сняла тяжёлое парадное платье и переоделась в одно из тех, что ей “милостиво” оставили: тёмное, закрытое, без родовых серебряных узоров. В нём было легче дышать.