Терион посмотрел на спящего мальчика.

— Наследник жив. Дышит спокойнее. Остальное я буду изучать.

Он ушёл, оставив после себя странную, неловкую тишину.

Элиана села обратно в кресло. Теперь, когда опасность немного отступила, мысли стали цепляться за всё сразу. За разводные бумаги. За дом на окраине. За старейшин. За Селесту. За чужой знак. За то, что она всё ещё не знала, как оказалась здесь. За то, что в её прежнем мире, возможно, кто-то тоже сейчас стоит у её тела и не понимает, почему она не открывает глаза.

Она не позволила этой мысли развернуться.

Если сейчас подумать о себе, она рассыплется.

Поэтому она снова посмотрела на Каэля.

Мальчик спал, прижимая к груди её перчатку. Он был маленьким, слишком худым для своего возраста, и во сне его лицо казалось ещё младше. Никакой “наследник”. Просто ребёнок, которому было страшно.

— Почему он болен с рождения? — спросила Элиана тихо.

Арман не сел. Остался стоять у камина, где уже не горел яркий защитный огонь.

— Лекари говорили, что кровь Вейров слишком сильна для детского тела.

— Удобное объяснение.

— Осторожнее.

— Я устала быть осторожной в комнате, где ребёнка годами объясняли вместо того, чтобы слышать.

Он долго смотрел на неё. Потом отвёл взгляд.

— Его мать умерла вскоре после родов.

Элиана замерла.

Этого чужая память ей ещё не отдала.

— Настоящая мать Каэля?

— Да.

В голосе Армана не было нежности. Но и равнодушия не было. Скорее — закрытая дверь, за которой много лет никто не убирал осколки.

— Элиана знала её?

— Нет. Наш брак был заключён позже.

Это многое объясняло. Прежняя Элиана вошла в дом, где уже был ребёнок — больной, наследный, окружённый страхом, запретами и памятью о мёртвой женщине, с которой невозможно соперничать. Её сделали женой, но не дали стать матерью. Требовали родить нового наследника, но наказывали за привязанность к первому.

Элиана посмотрела на Каэля и почувствовала тяжёлую, почти безнадёжную жалость к женщине, чьё тело теперь было её телом. Как она выдерживала этот дом? Как долго пыталась быть нужной? Сколько раз её отталкивали от детской двери?

— Он называл её мамой? — тихо спросил Арман.

Элиана поняла не сразу.

— Прежнюю Элиану?

Арман кивнул.

Она закрыла глаза на мгновение, прислушиваясь к чужой памяти. Обрывки были туманными. Библиотека. Маленький мальчик под столом. Женский голос, шепчущий: “Нельзя, Каэль, если услышат…” Детская ладонь, спрятанная в складках платья. И слово — не “мама”, нет. Скорее попытка сказать, оборванная чьим-то шагом.

— Думаю, хотел, — сказала она. — Но ему не позволили.

Арман побледнел так резко, что это было заметно даже в полумраке.

— Кто?

— Не знаю.

Но они оба понимали: в доме Вейр слишком много людей считали, что знают, как правильно.

За окнами детской начало сереть. Ночь не прошла полностью, но отступала. И вместе с рассветом возвращался дворец — не комната с больным ребёнком, а огромный механизм из титулов, слухов, приказов и выгод.

В дверь снова постучали.

На этот раз Арман открыл резко.

Вошёл распорядитель с той самой папкой, только теперь к ней добавились ещё два свитка с печатями. Он поклонился Арману, затем Элиане, не поднимая глаз.

— Милорд. Простите. Совет требует утвердить распоряжения по леди Элиане до утреннего собрания.

— Сейчас? — голос Армана стал ледяным.

Распорядитель сжался.

— Лорд Рейвен настаивает, что после расторжения брака её пребывание в главной резиденции должно быть оформлено отдельно. Или прекращено.

Элиана медленно поднялась.

Вот и благодарность.

Не слово “спасибо”. Не признание того, что Каэль дышит спокойнее благодаря тому, что её не выгнали сразу. Не хотя бы человеческая пауза до утра.

Оформить или прекратить.

Она посмотрела на Армана. Он был зол. Но злость его сейчас не защищала её. Злость могла сломать распорядителя, напугать совет, заставить коридор замолчать на час. А потом всё вернулось бы с большей силой.

— Что в документах? — спросила она.

Распорядитель растерянно моргнул.

— Леди?

— Читайте.

Арман шагнул к ней.

— Элиана.

— Нет. Я хочу услышать, как именно меня собираются благодарить за эту ночь.

Слово “благодарить” прозвучало слишком спокойно.

Арман не ответил.