Так было всегда. Еще в детстве. Мама и братья знали эту мою черту. Когда меня доводили до ручки в школе или во дворе, я приходила домой и начинала швырять вещи, орать, биться в истерике. Мама никогда не пыталась меня утешать в такие моменты. Она просто скрещивала руки на груди, кивала братьям — мол, не лезьте, зашибет, — и они просто стояли и смотрели. Ждали. Ждали, когда я выдохнусь, когда демон выйдет, и я снова стану их любимой, адекватной Кирой. Они знали: меня нельзя трогать, пока я не прогорю дотла.

А Дамир полез. Он не стал ждать. Он схватил этот огонь голыми руками.

Я сидела, дрожа от ярости и унижения, и смотрела, как он садится за руль. Щелчок центрального замка прозвучал как приговор. Мы снова оказались в этой железной клетке вдвоем. Только теперь воздух между нами был не просто наэлектризован — он был отравлен.

* * *

Машина рвала пространство, пожирая километры асфальта, но внутри салона время словно застыло в густом, ядовитом желе.

Я сидела, вжавшись в дверь, обхватив себя руками так крепко, что ребра ныли. Меня трясло. Не от холода — печка работала на полную, — а от отходняка. Адреналин, который только что заставил меня драться с мужчиной вдвое тяжелее меня и целоваться с ним же до крови на губах, теперь схлынул, оставив после себя тошнотворную слабость и стыд.

Я скосила глаза на Дамира.

Он вел машину одной рукой. Вторая лежала на рычаге коробки передач, и костяшки пальцев были белыми, как мел. На его скуле наливался синяк — мой подарок. Нижняя губа была рассечена и припухла. Он выглядел так, словно только что вышел из бойцовского клуба, а не со своей свадьбы.

Его профиль был каменным. Но я видела, как дергается жилка на его виске. Он был в бешенстве. В таком холодном, концентрированном бешенстве, что мне стало страшно даже дышать слишком громко.

Мы въехали в город. Огни фонарей замелькали по салону, выхватывая из темноты наши искаженные лица.

— Куда мы едем? — прохрипела я. Голос был сорван.

— Молчи, — отрезал он, не поворачивая головы.

— Дамир, я хочу домой. К себе.

— У тебя нет «к себе», — рявкнул он, резко перестраиваясь в правый ряд. — Ты живешь у меня. По контракту.

— К черту контракт! После того, что случилось…

Он резко ударил по тормозам на светофоре, заставив меня клюнуть носом вперед. Повернулся ко мне. В его глазах была тьма.

— После того, что случилось, Кира, ты не выйдешь из моего поля зрения ни на секунду. Ты нестабильна. Ты пыталась выйти из машины на полном ходу. Ты думаешь, я отпущу тебя в твою халупу, чтобы ты там вскрылась или впала в кому?

— Я не собиралась вскрываться! Я просто хотела уйти!

— Способом камикадзе? — он усмехнулся, и это была страшная улыбка. — Заткнись, Ветрова. Просто заткнись. Мы почти приехали.

Машина нырнула в подземный паркинг его ЖК. Знакомая темнота, запах резины и бетона.

Он заглушил мотор. Щелкнул замок ремня безопасности.

Я дернулась к ручке двери, но он оказался быстрее. Он вышел, обошел машину и распахнул мою дверь прежде, чем я успела сообразить план побега.

— Выходи.

— Я не пойду.

— Кира, — он наклонился, опираясь руками о крышу и дверь, нависая надо мной. — У меня нет сил с тобой бороться. Я устал. Либо ты выходишь сама, либо я снова тащу тебя на плече, как мешок с картошкой. И поверь, в лифте есть камеры. Охрана будет в восторге.

Я, скрипя зубами, отстегнула ремень и вылезла из машины. Ноги были ватными, колени дрожали. Я сделала шаг и пошатнулась — каблук на одной туфле был сломан. Видимо, когда я вываливалась на обочину.

Чертыхнулась, накренившись. Дамир тут же подхватил меня под локоть. Жестко, поддерживая, но не давая вырваться.

— Не трогай меня, — прошипела я, пытаясь выдернуть руку.

— Иди ровно. Хромая невеста — плохая примета.

Мы дошли до лифта в гробовом молчании. Поднялись в пентхаус.

Едва дверь квартиры захлопнулась, отрезая нас от мира, я скинула сломанные туфли и швырнула их в угол прихожей.

— Ненавижу тебя, — сказала я тихо, глядя на его спину. — Ты самое ужасное, что случалось в моей жизни.

Дамир замер. Он медленно снял пиджак, бросил его на пуфик. Обернулся.

— Взаимно, — спокойно ответил он. — Но знаешь что? Ты жива. Ты стоишь здесь и орешь на меня. А не лежишь размазанным пятном на трассе. Так что свою ненависть можешь оставить при себе. Мне плевать.

Он прошел на кухню, открыл шкаф и достал бутылку виски и два стакана. Плеснул в один, потом подумал и налил во второй.

— Пей, — он подвинул стакан по столешнице в мою сторону.

— Я не буду пить с тобой.

— Это не предложение мира. Это медицинская необходимость. Тебе нужно снять стресс, иначе твой сахар снова устроит американские горки.