Слова вылетели легко, привычно. Это было грубо? Да. Жестко? Безусловно. Но мы ведь договаривались. Она хотела бизнес? Пусть получает бизнес. В большом бизнесе людей используют, это аксиома. Я плачу ей не за красивые глаза, а за то, чтобы она принимала удары на себя.

— Это контракт, — добавил я, видя, что она молчит. — Ты выполняешь функцию. Я плачу деньги. Не надо делать из этого трагедию. Мы оба получили то, что хотели. Я — свободу от семьи, ты — обеспечение.

Я ожидал, что она огрызнется. Съязвит. Скажет что-то в своем стиле про «деспота» и «тирана».

Но вместо этого она закричала.

Это был не крик — это был взрыв. Словно внутри неё лопнула пружина, которую сжимали весь этот бесконечный день.

— Останови машину! — взвизгнула она, дергая ремень безопасности.

— Кира, успокойся, — я даже не посмотрел на неё, продолжая гнать по левой полосе. — Мы едем домой.

— У меня нет дома! — заорала она, и в её голосе звенела настоящая, пугающая истерика. — И я не поеду с тобой! Ты… ты просто чудовище! Ты хуже их всех! Карим — мразь, но он хотя бы честно предлагал деньги за предательство! А ты… ты играл в благородство! Ты целовал меня, ты спасал меня, а сам просто ждал момента, чтобы швырнуть меня под танк!

Она начала колотить кулаками по приборной панели, по двери, по моим рукам на руле.

— Остановись! Живо! Я хочу выйти!

— Мы на трассе, дура! — рявкнул я, отпихивая её руку, которая мешала мне рулить. — Угомонись! Ты сейчас нас убьешь!

— Мне плевать! — она рыдала, слезы текли по щекам. — Я не вещь! Я не функция! Я живой человек, Дамир! Я думала… я думала, ты…

Она захлебнулась воздухом, не договорив.

Я видел, как её трясет. Но я не собирался останавливаться посреди шоссе из-за женской истерики. Ей нужно проораться. Выпустить пар. Завтра она успокоится, увидит пополнение счета и поймет, что я был прав.

— Я не остановлюсь, — отрезал холодно. — Прекрати этот цирк.

В её глазах мелькнуло безумие.

— Не остановишься? — прошептала она. — Ладно.

Щелчок.

Звук разблокировки двери прозвучал как выстрел.

Я не успел даже осознать, что она делает. Кира рванула ручку на себя.

Дверь приоткрылась. В салон ворвался рев ветра, свист шин и запах выхлопных газов. Асфальт внизу несся с бешеной скоростью, превращаясь в серую размытую полосу смерти.

Она действительно собиралась прыгнуть. На скорости сто сорок.

— Твою мать!!!

Я бросил руль правой рукой и рванулся к ней, хватая её за шиворот платья, за руку, за всё, до чего смог дотянуться.

Машину вильнуло. Нас вынесло на соседнюю полосу под истошный гудок пролетающей фуры.

— Пусти! — визжала она, пытаясь вырваться из моей хватки и вывалиться наружу. — Пусти меня! Я лучше сдохну, чем буду твоей подстилкой!

— Ты больная⁈ — орал я, вдавливая педаль тормоза в пол и одновременно пытаясь затащить её обратно в салон.

Визг тормозов перекрыл её крик. Машину занесло, запахло жженой резиной. Меня швырнуло на руль, ремень впился в грудь. Киру мотнуло вперед, но моя рука держала её мертвой хваткой.

Мы остановились в сантиметре от отбойника, подняв облако пыли.

В салоне повисла звенящая тишина. Только наше тяжелое, хриплое дыхание. И звук аварийки: тик-так, тик-так.

Дверь со стороны пассажира была распахнута. Кира висела на ремне безопасности, наполовину вывалившись из салона, её волосы разметались по лицу.

Меня трясло. Впервые в жизни меня трясло от животного страха. Не за себя. За эту ненормальную.

Я отстегнул свой ремень дрожащими руками, рывком перегнулся через консоль, схватил её за плечи и с силой вдернул обратно в машину, захлопывая дверь.

— Ты… — я не мог говорить. Воздуха не хватало. — Ты совсем головой поехала⁈

Я схватил её за лицо, поворачивая к себе. Её глаза были дикими, зрачки расширены во всю радужку.

— Ты чуть не убила нас! Ты понимаешь это⁈ — я тряс её, желая вытрясти из неё эту дурь. — Ты могла погибнуть! Размазало бы по асфальту! Ради чего⁈ Ради гордости⁈

— Ради того, чтобы не быть рядом с тобой! — выплюнула она мне в лицо. — Я ненавижу тебя, Тагиров! Ненавижу! Ты купил моё тело, моё время, мою фамилию! Но ты не купишь меня!

Она замахнулась и ударила меня. Кулаком. В грудь. Слабо, бестолково, но в этом ударе было столько отчаяния.

— Ненавижу… — она снова ударила. И снова.