На пассажирском сиденье валялся пакет из круглосуточного супермаркета. Виноградный сок, кола, шоколадные батончики, пачка сахара. Я чувствовал себя идиотом. Я, Дамир Тагиров, без пяти минут глава холдинга, сбежал с семейного ужина, чтобы работать курьером по доставке сладкого для бывшей стриптизерши.

— Жор, — зло процедил я, выворачивая руль. — У нее просто наркоманский жор.

Эта мысль злила меня больше всего. Я поставил на нее все. Я заявил отцу, что приведу невесту. А моя «невеста», судя по бессвязному бреду в трубке, обдолбалась чем-то тяжелым и валяется в приходе, требуя шоколадку.

Если это так, я убью ее. Сначала приведу в чувство, заставлю подписать контракт, отыграю спектакль перед семьей, а потом придушу собственными руками.

Улица Ленина, 42.

Типичная хрущевка на окраине. Обшарпанные стены, запах сырости и кошачьей мочи в подъезде. Я перепрыгивал ступеньки через две, взлетая на третий этаж.

Квартира пять. Дверь действительно была приоткрыта.

Я толкнул ее ногой, готовый увидеть все что угодно: шприцы, бутылки, компанию сомнительных личностей.

Но квартира встретила меня тишиной и темнотой.

Я щелкнул выключателем в коридоре. Лампочка мигнула и неохотно загорелась, освещая убогую обстановку: старый линолеум, вешалка с единственной курткой, потертые обои.

— Кира?

Тишина.

Я прошел на кухню, ориентируясь на свет.

Она лежала на полу, свернувшись в неестественный клубок. Джинсы натянуты прямо на сетчатые колготки, одна нога босая. Рядом валялся телефон и пустая банка.

— Эй! — я подскочил к ней, опускаясь на колени. — Хватит спектаклей! Вставай!

Я схватил ее за плечо и перевернул на спину. И в ту же секунду злость испарилась, уступив место ледяному ужасу.

Она была бледной. Не просто светлой, как в клубе, а серо-зеленой, как мрамор надгробия. Глаза закрыты, губы синие. Но самое страшное — кожа. Она была ледяной и мокрой от липкого, холодного пота. Волосы прилипли к вискам.

Это не наркотики. Я видел передозы. Это выглядело иначе.

— Кира! — я похлопал ее по щекам. Никакой реакции. Голова безвольно мотнулась.

Она не дышала? Нет, дышала. Поверхностно, с трудом, словно воздух застревал в горле.

«Сахар…» — всплыло в памяти ее последнее слово. И просьба о соке.

Мозг, привыкший анализировать данные, мгновенно сопоставил факты. Холодный пот. Потеря сознания. Просьба о сладком. Пустой холодильник.

Диабет.

Черт!

Я рванул пакет. Виноградный сок. Я сорвал крышку, расплескивая липкую жижу на свой дорогой костюм.

— Давай, пей, — я приподнял ее голову, пытаясь влить сок в рот.

Зубы были сжаты. Она не могла глотать.

— Не смей умирать, слышишь⁈ — зарычал я, чувствуя, как паника начинает подступать к горлу. — Ты мне должна свадьбу, стерва! Ты не сдохнешь здесь!

Я разжал ее челюсти пальцами и влил небольшую порцию сока. Она закашлялась, сок потек по подбородку, по шее.

— Глотай!

Еще порция.

Я массировал ей горло, заставляя рефлексы сработать. Снова кашель. Слабый, хриплый, но это был звук жизни.

Я отбросил пакет с соком и схватил шоколадный батончик. Разорвал обертку зубами, отломил кусок и сунул ей в рот, растирая шоколад по деснам. Глюкоза впитывается через слизистую. Быстрее, быстрее.

Прошла минута. Или час. Я сидел на грязном полу убогой кухни, держа на руках умирающую стриптизершу, перемазанный сладким соком, и считал удары ее пульса на шее.

Слабый.

— Ну же… — прошептал я.

Ее ресницы дрогнули.

Сначала судорожный вздох. Потом стон. Ее тело напряглось, словно ее ударили током, и она распахнула глаза.

Зрачки были расширены, взгляд блуждал, не фокусируясь.

— Где… — прохрипела она едва слышно.

— Ты дома, — ответил я, чувствуя, как у самого дрожат руки. — Пей.

Я снова поднес пакет к ее губам. На этот раз она вцепилась в него обеими руками, как утопающий в спасательный круг. Она пила жадно, захлебываясь, давясь, пока пакет не стал пустым.

Потом она откинула голову мне на грудь, тяжело дыша. Краска медленно, очень медленно начала возвращаться к ее лицу.

Я огляделся. Мой взгляд упал на стол. Пусто. Абсолютно пусто. В открытом холодильнике мышь повесилась.

Я посмотрел на девушку в своих руках.

— У тебя диабет первого типа? — спросил я жестко.