— Кстати, о женитьбе, — отец отложил приборы и посмотрел на меня тяжелым взглядом. — Через месяц годовщина смерти деда. Совет директоров будет утверждать окончательную стратегию на пять лет. И утверждать главу холдинга. Карим — идеальный кандидат. У него есть тыл, есть семья. А ты, Дамир… Ты нестабилен. Ты один. Кто пойдет за одиночкой, который даже женщину удержать не смог?

В столовой повисла тишина. Мама опустила глаза в тарелку. Регина победно улыбнулась, поглаживая плечо Карима.

Меня захлестнула холодная ярость. Они списали меня. Заживо похоронили под плинтусом, сделав неудачником на фоне «успешного» брата.

— Кто сказал, что я один? — мой голос прозвучал ровно, разрезая тишину.

Все головы повернулись ко мне.

— Что? — переспросил отец.

Я откинулся на спинку стула, копируя вальяжную позу брата. Назад пути не было. Я должен был это сказать.

— Я сказал, что вы плохо осведомлены о моей личной жизни. Я не один. И на годовщину деда я приду не один.

— Очередная модель на одну ночь? — фыркнула Регина, но в ее голосе проскользнула нервозность.

— Нет, — я посмотрел ей прямо в глаза. — Моя невеста. Мы подаем заявление в ЗАГС на днях.

Мама ахнула, прижав салфетку к губам.

— Дамир, сынок! Почему ты молчал? Кто она? Мы ее знаем? Она татарка?

— Вы ее скоро увидите, — уклонился я от ответа. — Она… особенная. Очень скромная. Из простой семьи, но с характером. Именно такая, какая нужна, чтобы быть моим тылом.

Я врал. Нагло, глядя в глаза собственной семье. Но видя, как вытянулось лицо Карима и как побледнела Регина, я чувствовал мрачное удовлетворение.

— Ну что ж, — отец медленно кивнул, хотя в его взгляде читалось недоверие. — Если это правда, приводи ее на мой юбилей. Посмотрим. Если она достойна нашей семьи, тогда разговор о наследстве будет другим.

— Меня не интересует наследство, — процедил я сквозь зубы, чувствуя, как желваки ходят ходуном. — И женюсь я точно не ради него. Меня вполне устраивает мое нынешнее положение.

Отец откинулся на высокую спинку стула и рассмеялся.

Это был не тот смех, которым делятся за хорошей шуткой. Это был рокочущий, барский смех, от которого хрусталь на столе жалобно звякнул, а у меня внутри все сжалось в ледяной комок. Он смеялся надо мной. Как над ребенком, который нацепил плащ и заявил, что умеет летать.

— Не смеши меня, Дамир, — он резко оборвал смех, и его лицо мгновенно стало жестким, как гранит. — «Устраивает положение»? Ты возишься в песочнице со своими компьютерными игрушками, пока мы строим города. Ты называешь это успехом? Мальчик, который сбежал из дома, потому что папа был слишком строг.

— Я построил бизнес с капитализацией в миллионы долларов без твоей копейки, — парировал я, стараясь говорить тихо, но веско. — Я создал рабочие места. Я создал продукт. А не просто сел в кресло, которое ты грел тридцать лет, как это сделал Карим.

Брат дернулся, проливая вино на белоснежную скатерть. Регина испуганно ойкнула, хватаясь за салфетку, но никто не обратил на нее внимания.

— Не смей, — голос отца упал до опасного шепота. — Карим знает, что такое долг. Карим знает, что такое семья. А ты знаешь только свою гордыню. Ты говоришь, тебе не нужно наследство? Ложь. В тебе течет моя кровь, Дамир. А наша кровь требует власти. Ты смотришь на брата и тебя съедает зависть, потому что у него есть империя, а у тебя — только амбиции и пустая постель.

— Я смотрю на брата и вижу, как он топит империю, которую строил дед, — я швырнул салфетку на стол, поднимаясь. — Демпинг, убыточные контракты, текучка кадров. Ты слеп, отец, если думаешь, что его послушание заменит компетентность.

Отец покраснел, его шея пошла багровыми пятнами, рот открылся для гневной тирады, но тут в кармане моего пиджака завибрировал телефон.

Звонок. Неизвестный номер.

Я поднял руку, останавливая готовый извергнуться вулкан отцовского гнева.

— Тише, — бросил я, не глядя на него. Этот жест — приказ замолчать главе клана Тагировых в его собственном доме — заставил повиснуть гробовую тишину. Отец задохнулся от возмущения, его глаза налились кровью, но я уже поднес телефон к уху.

— Да? — резко ответил я.

— Это… Тагуров?

Голос был тихий, хриплый, прерывистый. Будто каждое слово давалось с трудом. Я сразу узнал эти интонации, но сейчас в них не было ни грамма той дерзости, которой она поливала меня в клубе.

— Кира? — я невольно выпрямился, чувствуя, как внутри натягивается струна.

Вся семья уставилась на меня. Мама замерла с вилкой в воздухе, Регина хищно прищурилась, услышав женское имя. Я встретился взглядом с отцом, но мне было плевать на его реакцию.

— Что случилось?