— Нет.

Селеста усмехнулась.

— Лжете.

— Нет. Радость требует больше сил, чем я готова на вас тратить.

На мгновение в глазах Селесты вспыхнула прежняя ненависть. Потом погасла.

— Я не прошу прощения.

— Мне передали.

— И не считаю вас лучше себя.

— Это тоже не новость.

Селеста посмотрела в окно.

— Отец всегда говорил, что женщина без места должна взять его сама.

Марина молчала.

— Я думала, если стану нужной Эйрану, все будет моим. Дом. Имя. Сила. Если я займу место Ливии, значит, меня выбрали не зря. А потом оказалось, что отец готов был влить мою кровь в чашу так же спокойно, как ее.

Она произнесла «ее» неохотно.

Но впервые без презрения.

— Это не оправдывает вас, — сказала Марина.

— Знаю.

Селеста повернулась к ней.

— Вот что хуже всего. Теперь знаю.

Они смотрели друг на друга.

Две женщины, которых один и тот же мужчина ранил по-разному, а один и тот же заговор использовал как разные ножи. Только одна пыталась выжить, не убивая другую. Вторая — нет.

— Живите, Селеста, — сказала Марина. — Но подальше от моего дома.

Та почти улыбнулась.

— Вашего?

— Моего.

— Вы быстро привыкли.

— Я дорого заплатила.

Селеста опустила взгляд.

— Да.

Когда ее увезли, Марина долго мыла руки, хотя не касалась ее.

Ферн сказал, что это нервное.

Марина ответила:

— Нет. Просто некоторые разговоры липнут к коже.

Мариуса увезли позже.

На междомовой суд.

Уже без магии, без имени Вирн, с выжженным рубиновым перстнем, который Орден настоял сохранить как доказательство. Валер Морвен уехал вместе с Советом, чтобы раскрывать скрытые линии своего дома. Каю он на прощание сказал:

— Не все Морвены хотят жить чужой памятью.

Кай ответил:

— Докажите делом. У нас тут теперь мода такая.

Валер поклонился Марине:

— Вы открыли дверь, миледи. Не все, кто войдет, будут приятными.

— Тогда поставим хорошую охрану.

— И хорошие законы.

— Законы проверим дважды. Ваш род слишком любит мелкий шрифт.

Валер улыбнулся:

— Справедливо.

После отъезда Совета жизнь не стала простой.

Но стала их.

И к зимнему солнцестоянию Дрейкхолд впервые за много лет готовился не к суду, не к трауру, не к военному совету, а к большому открытому ужину для всего дома.

Это придумал Кай.

— Если люди пережили семейную правду, им нужно мясо, пироги и вино, — заявил он.

Ферн сказал:

— И сон.

— Сон после пирогов.

— Вы опасный человек, лорд Кай.

— Зато уже официально вдовец, а значит, достоин уважения.

— Это не так работает.

— Жаль.

Вечером главный зал был полон.

Не пышностью — теплом.

Камины горели ярко. Длинные столы поставили не по старому порядку, где господа сидели отдельно, а иначе: глава рода и хозяйка — в центре, старшие дома рядом, стража, архив, ключницы, слуги — за своими столами, но в одном зале, без закрытых дверей. Ровена сначала сочла это «нарушением меры», потом сама распорядилась принести лучшие скатерти.

Портреты Ливии и Лиары были украшены зимними ветвями.

Не как мертвые святыни.

Как часть дома.

Марина вошла в зал в темно-синем платье с золотой вышивкой у рукавов. Не свадебном. Не траурном. Ее собственном. Волосы собраны высоко, на запястье — золотая дуга метки, уже не скрытая. Браслет Ровены она носила не всегда, но сегодня надела: внутренний дом должен видеть свою новую власть.

Эйран ждал у входа.

Черный камзол, серебряная цепь главы рода, но без прежнего ледяного величия. Или Марина просто научилась видеть под ним человека.

Он протянул руку.

Не требовательно.

С вопросом.

Марина вложила пальцы в его ладонь.

В зале стало тихо.

Потом Кай громко сказал:

— Если сейчас кто-нибудь произнесет длинную родовую речь, я уйду к пирогам.

Орден тут же поднял свиток:

— У меня короткая.

— Мастер Орден, у вас даже счетная записка на три листа.

Зал засмеялся.

Сначала осторожно.

Потом громче.

Марина почувствовала, как у нее внутри что-то отпускает.

Смех в Дрейкхолде звучал непривычно.

Но хорошо.

Эйран наклонился к ней:

— Речь все же нужна.

— Короткая.

— Постараюсь.

Он вышел вперед.