Марина закрыла книгу.

— Тогда я скажу.

Ровена посмотрела на нее.

Потом кивнула:

— Верю.

Это было странное слово для них обеих.

Хрупкое.

Но настоящее.

Ардан жил в северной башне.

Жил — не правил.

Старый дракон быстро старел после старой чаши. Его волосы стали белыми, руки иссохли, но глаза по-прежнему оставались злыми. К нему допускали лекаря, стражу, Эйрана раз в неделю и Кая — когда тот сам хотел.

Кай хотел редко.

Первый день смерти Лиары после Совета наступил в конце третьего месяца. У старой часовни у моря собрались не все, но достаточно: Эйран, Марина, Кай, Ровена, Ферн, Гарт, Орден и несколько старших людей дома. Ардан стоял у алтаря в черном плаще и произносил слова, внесенные в домовую книгу:

— Я, Ардан Дрейкхолд, приказал привести Лиару Норт Дрейкхолд к Сердцу без защиты. Я назвал ее клятву ложью. Я виновен в ее смерти.

Он говорил ровно.

Без раскаяния.

Но на последнем слове его голос каждый раз ломался не от чувства — от клятвы, которая не позволяла сделать вину красивее.

Кай слушал молча.

После обряда он подошел к портрету Лиары, который временно принесли в часовню, и положил у камня маленький синий цветок.

Марина стояла поодаль.

Эйран рядом, но не слишком близко.

Так они и жили эти месяцы: рядом, но не слишком близко.

Не потому, что между ними не было тепла.

Было.

Постепенно, осторожно, как первый огонь в комнате, где долго жили сквозняки.

Эйран не требовал.

Не входил без стука.

Не называл ее «жена» при людях так, будто этим словом можно закрыть все вопросы. Чаще говорил «Марина» — спокойно, без тайны. Для дома она оставалась леди Дрейкхолд, принятой душой, стороной клятвы, хозяйкой внутреннего дома. Для него — Марина.

Иногда это имя все еще заставляло ее замирать.

Потом перестало.

Она привыкала к тому, что в этом мире ее настоящее имя не умерло вместе с мокрым асфальтом.

Эйран учился иначе.

Не великим жестам — мелочам.

Слушать до конца.

Спрашивать.

Не решать за нее, когда речь касалась ее самой.

Однажды, через месяц после Совета, он принес ей список северных родов, которые требовали объяснений по делу Вирнов и Морвенов. Положил на стол и сказал:

— Я думаю отказать в личной встрече до весны.

Марина взяла лист.

— Почему?

— Дом еще слаб. Сердце восстановилось, но люди устали. И я не хочу везти вас на северные советы.

Она подняла бровь.

Он замер.

Потом сам исправился:

— Не хочу подвергать вас риску. Решение, конечно, ваше.

Марина посмотрела на него.

— Уже лучше.

— Я стараюсь.

— Заметно. Иногда смешно.

— Терпимо?

— Пока.

Он улыбнулся.

Такими стали их разговоры.

Осторожными, иногда колкими, иногда слишком честными. Бывали дни, когда Марина смотрела на него и снова видела комнату алых гобеленов. Тогда она уходила в Комнату Ливии, разбирала письма, спорила с Орденом или сидела у портрета прежней хозяйки.

Эйран в такие дни не шел следом.

Ждал.

Однажды вечером Марина сама нашла его на стене.

Северный ветер рвал плащ, море шумело внизу, драконьи башни чернели на фоне заката.

— Вы не пришли, — сказала она.

— Вы ушли.

— Раньше вы бы пришли.

— Раньше я многое делал неправильно.

Она посмотрела на море.

— Сегодня я ненавидела вас.

Он не вздрогнул.

Только кивнул.

— За Ливию?

— За Ливию. За себя. За всех, кто когда-то ждал, что мужчина сам поймет.

— Я не могу исправить прошлое.

— Знаю.

— Но могу не требовать, чтобы вы забыли.

Марина стояла рядом, слушая ветер.

Потом сказала:

— Вот поэтому я пришла.

Он не ответил.

И правильно.

Иногда молчание бывает не удобством, а уважением.

Селесту увезли в дом Райн под надзор Авеллы.

Перед отъездом она попросила встречи.

Марина согласилась не сразу. Ферн был против. Эйран сказал только:

— Вы не обязаны.

— Знаю.

Селесту привели в малую гостиную. Она сильно изменилась. Красота осталась, но стала суше, жестче. Без привычной мягкой маски лицо казалось старше. На руке — тонкая серебряная повязка, подавляющая остатки кровной магии.

— Я уезжаю, — сказала она.

— Мне сообщили.

— Радуетесь?