— Ну, я вообще-то собирался поздравить тебя с прокатом, но теперь я думаю, что не стану, так как твое вызывающее поведение такое же большое, как твое эго.

Уокер не ведется на провокацию, и я чувствую, как грудь распирает от гордости.

— Ну и ладно, спокойной ночи. — Уокер продолжает идти к трейлерам, но Джексон протягивает руку и хватает его за плечо.

Я мгновенно напрягаюсь.

Мне не нравится его рука на моем ковбое.

Блять. Не на моем. Просто мне не нравится Джексон Уайт, вот и всё.

Но тут Джексон сжимает пальцами ткань рубашки Уокера и наклоняется так близко, что, должно быть, чувствует вкус его пота. Прежде чем я успеваю сообразить, что творю, я выхожу из своего укрытия и встаю прямо за спиной Джексона.

— Я уверен, что твой треп очень важен, но лучше бы тебе потратить время на обсуждение с тренером того, как не облажаться завтра, — говорю я низким, вкрадчивым голосом. Джексон поворачивает голову, и его глаза округляются от неожиданности. Так-то лучше.

— О, черт. Феникс Хардинг. — Он протягивает руку, которую я пожимаю с явной неохотой. — Не думал, что ты еще заглядываешь на родео.

— Не заглядываю, — отрезаю я.

— И всё же ты здесь, — хмыкает наглый ублюдок, отпуская рубашку Уокера.

— И всё же я здесь, — повторяю я за ним.

— Что ж, круто было познакомиться, но если не возражаешь, у нас тут с Девилем свои счеты.

— Счет уже на табло. Ты проиграл. Шел бы ты в свой трейлер, допивал это пойло и анализировал свои ошибки. — Возможно, не слишком умно подначивать его, но этот тип стоит слишком близко, он в ярости из-за проигрыша, а это делает его непредсказуемым.

Он швыряет стакан на землю и снова вцепляется в Уокера:

— А как насчет того, чтобы убрать свою цепную псину и разобраться как мужчина? А?

Когда слюна Джексона прилетает на сапог Уокера, меня срывает. Обеими руками я хватаю Джексона за шкирку и швыряю его на землю. Он ниже меня, плотнее сбит, но он стоял ко мне спиной, не ожидая атаки, и я с легкостью выбиваю у него почву из-под ног.

— Какого хрена, Хардинг?! — орет Джексон из грязи. — Ты слышал когда-нибудь о том, что не надо совать нос в чужие дела? — Он вскакивает на ноги, переводя взгляд с меня на Уокера.

— Девиль — это мое дело. А теперь вали отсюда, Джексон.

Он что-то бормочет под нос, но убирается восвояси, больше не оборачиваясь. Я чувствую себя вполне довольным собой, пока Уокер, стоящий рядом, не подает голос — и я тут же вспоминаю, почему вообще был в бешенстве. Уверен, ему до чертиков надоело, что его все хватают, но я буду проклят, если какой-то Джексон-гребаный-Уайт станет последним, кто сегодня лапал Уокера.

Я вцепляюсь в его бицепсы и силой затаскиваю в ту самую тень, из которой только что вышел, вжимая его в стену сарая, подальше от глаз прохожих. Тяжело дыша, я наконец выплескиваю на него всё, что накопилось.

— Какого дьявола ты творишь с этим ритуалом?! Тот момент принадлежал нам, — рычу я. — Даже если у тебя не хватило гребаной порядочности признать это на следующий день. Даже если ты считал это ошибкой и жалел о содеянном, это не дает тебе права выставлять наш личный момент на публичное чертово обозрение!

Даже в темноте я вижу, как он смотрит на мои губы. В порыве ярости я на мгновение забыл, насколько это плохая идея — находиться так близко к нему. Расстояние между нами настолько ничтожно, что выдох Уокера становится моим вдохом в ту же секунду.

— Феникс, я...

Прежде чем он успевает договорить, я одной рукой срываю с него ковбойскую шляпу, а другой обхватываю его горло, прижимая его затылком к стене. Я едва контролирую гнев и не готов давать ему слово.

Боже, я хочу причинить ему такую же боль, какую он причинил мне.

— Ты «что», Уокер? Хотел сломать меня? Причинить еще больше боли? Не поверю, что никто не спрашивал тебя об этом ритуале или о том, как он появился.

— Ты не должен был этого видеть! — хрипло шепчет он; его дыхание обжигает мое лицо, доводя меня до исступления, пока он сам подается вперед, вжимаясь горлом в мою ладонь. Я ослабляю хватку, давая ему наконец возможность говорить нормально. — А если бы и увидел, я надеялся, ты поймешь: это дань памяти той ночи. Не издевка. Мне нужно было сохранить хоть какую-то часть той ночи при себе. Всегда. Это награда самому себе за победу. Единственный короткий миг, когда я позволяю себе снова прожить...

Я не могу выносить эту близость, чувствовать его кожу под руками и не быть еще ближе, не быть внутри него хоть в каком-то смысле. Как ему до сих пор это удается? Почему именно он?

Он стоил мне всего.

Моя рука скользит с его горла, обхватывая лицо; другая рука роняет шляпу в грязь и присоединяется к первой, заставляя его замереть.