Он не говорил мне, что придёт сегодня, просто пожелал удачи. Но даже не высматривая его в толпе, я знаю: он здесь. Я чувствую это кожей. Я сознательно запретил себе искать его взглядом, боясь, что во время заезда мои глаза сами поползут в его сторону.

Когда я спешиваюсь в ринге, у меня наконец получается сделать глубокий вдох. Мой прокат был настолько близок к идеалу, насколько это вообще возможно, и оценка судей в 95,72 балла — прямое тому подтверждение. Коня уводят, и на арене остаётся всего один наездник.

Джексон Уайт.

Я перемахиваю через загородку в безопасную зону с чувством полного триумфа и вдруг слышу совсем близко женский крик:

— Так держать, Уокер!

Я тут же оборачиваюсь на звук своего имени и замечаю лицо той роскошной женщины, которую видел у музыкального автомата. Мой взгляд задерживается на ней всего на секунду, после чего неизбежно перетекает на мужчину рядом. И хотя видеть его здесь уже не так удивительно, реакция моего тела на его присутствие ничуть не притупилась: я чувствую, как член начинает наливаться тяжестью в тесных джинсах.

Пытаясь сохранить самообладание, я коротко киваю им обоим и отворачиваюсь. Сейчас все глаза устремлены на меня, и меньше всего мне нужно, чтобы какая-нибудь камера запечатлела взгляд, которым мы только что обменялись с Фениксом.

Однако во время заезда Джексона я всё же рискую и бросаю ещё несколько взглядов. Вся арена, включая операторов, сосредоточена на человеке и животном в ринге, что дарит мне восемь драгоценных, беспрепятственных секунд, чтобы буквально упиваться Фениксом.

Он оценивающе смотрит на Джексона, но лишь на мгновение — затем его глаза снова находят мои. Белая футболка и ковбойская шляпа мгновенно уносят меня назад, в ту ночь в сарае, и я тяжело сглатываю. Сквозь тонкую ткань отчетливо проступают рельефные линии его груди, а короткие рукава плотно обтягивают бицепсы — это зрелище дразнит и пытает меня одновременно. Пусть я и перерос Феникса, он всегда будет мощнее и массивнее меня.

Я невольно веду языком по пересохшим губам, и теперь рискую заработать уже полноценную, нескрываемую эрекцию, замечая, как эти зелёные глаза неотрывно следят за движением моего языка.

Но прежде чем наш безмолвный разговор зайдет слишком далеко, он качает головой и возвращает взгляд на ринг.

 

Заезд Джексона окончен, и я понятия не имею, как он выступил.

Пока минуту спустя диктор не объявляет его результат.

94,98.

Я сделал его.

На волосок, но сделал.

Завтрашний прокат должен быть настолько безупречным, чтобы я стал всего лишь третьим наездником за всю историю, получившим максимальные 100 баллов. Мне позарез нужно поговорить с Фениксом. Мне нужно знать, что он заметил в моем выступлении, что еще можно улучшить.

Но это подождет.

Мужчина с микрофоном в центре ринга уже вызывает меня, чтобы объявить победителем сегодняшнего вечера. Рубашка кажется слишком тесной, а вставший член — до боли заметным, пока я шагаю к нему по притоптанной земле арены.

— Что ж, Уокер, ты вырвал еще одну победу, — говорит он, закидывая руку мне на плечо, словно мы лучшие кореша. — Как ощущения от заезда?

Я выдаю ему то же дерьмо, что и всегда. Заученные ответы, которые вдолбила в меня пиар-команда благодаря полным кошелькам спонсоров.

— Ощущения отличные. На родео никогда не знаешь, чего ожидать, но именно это и делает наш спорт таким крутым. В загоне я устроился с комфортом, захват был надежным, так что к моменту, когда ворота распахнулись, я был полностью готов к этому танцу.

— Твой самый жесткий соперник тоже здесь. Что скажешь о прокате Джексона Уайта?

Опять же, этот вопрос я предвидел, но мне приходится немного перекроить ответ, поскольку самого заезда Джексона я фактически не видел.

— Джексон — великолепный наездник. Его манере нет равных, и это всегда отличный аттракцион — гадать, кто из нас окажется на вершине. Мне нравится думать, что мы держим друг друга в тонусе. Мы оба понимаем, что ни одна победа не достанется просто так, пока мы соревнуемся вместе, — уверенно чеканю я.

Я продолжаю смотреть в землю, ожидая следующего дежурного вопроса, но то, что звучит дальше, застает меня врасплох.

— Мы все в восторге от того, что ты впервые выступаешь здесь, в Северной Каролине. Ты, наверное, и сам знаешь, но это родной город Феникса Хардинга. — Мой взгляд испуганно стреляет на трибуны, прямо на Феникса, и я вижу, как его лицо мгновенно бледнеет. Ни один из нас не понимает, куда клонит этот тип. — Если мне не изменяет память, в свое время он был для тебя огромным источником вдохновения.

Ладно, этот ублюдок явно покопался в архивах.

Он сует мне микрофон под нос. В ушах начинает звенеть, пока я судорожно собираю мысли в кучу.