Если прошлый вечер выбил его из колеи так же, как и меня, то я злюсь на самого себя за то, что вообще полез к нему, и в бешенстве от него — за то, что он взгромоздился на эту гребаную лошадь. Мне следовало сообразить получше. Хуже того, моя злость многократно усиливается от пережитого страха, и я представляю собой ходячее гребаное месиво, когда перемахиваю через загородку и спринтом несусь через весь ринг, чтобы перехватить Уокера на выходе, куда он ковыляет, без сомнения, в поисках медиков.

Его падение я видел словно в замедленной съемке. Как будто на моих глазах моя собственная карьера со скрежетом летела в пропасть. Я не хочу для него такой судьбы. Насколько бы сильно я ни был на него зол.

Я огибаю угол и натыкаюсь на его некомпетентную тушу, которую он называет тренером. В этот момент я окончательно теряю контроль над собой.

— Джонас! Это что за херня сейчас была?! — ору я, заставляя их обоих замереть и обернуться. Как только они поворачиваются ко мне лицом, я продолжаю: — Если ты и дальше позволишь ему так ездить, ты его угробишь! — Мой голос гулко отскакивает от шлакоблочных стен, порождая мощное эхо.

У Джонаса округляются глаза, а лицо наливается пунцовой краской:

— Я?! Это не по моей вине у него запястье сломано! Какой ебаный мудак вообще советует наезднику бросать на середине заезда?!

Два широких шага — и я вырастаю прямо перед его носом, сжимая кулаки по швам, чтобы не совершить глупость и не съездить ему по зубам:

— Тот самый, у которого хватило мозгов понять: если бы он попытался выдержать этот последний удар, у него полетел бы позвоночник. Всем известно, что Покахонтас дьявольски умна. Она чувствует наездников лучше, чем они ее. Если бы ты потрудился хоть немного разузнать об этих лошадях, как я тебе говорил, ты бы это знал. Она намеренно выбила Уокера из равновесия, и как только его задница оторвалась от ее спины, всё было кончено. Если бы он остался в седле, у него было бы всего два варианта: либо впечататься лицом в ее затылок, либо получить множественные компрессионные переломы позвоночника.

Джонасу нечего ответить, потому что его тренерский подход однобок. Он слишком самонадеян и считает, будто наездник полностью контролирует весь процесс, хотя в реальности мы не контролируем вообще ничего.

— Если ты закончил, — цедит Джонас, — я бы хотел отвести моего наездника к медицинской бригаде.

От того, как он выделяет это «моего», у меня кожа идет пятнами. Я держу рот на замке только потому, что одного взгляда на лицо Уокера достаточно, чтобы понять: ему хреново. Он пытается изображать героя, но боль выдают наморщенный лоб и плотно сжатые челюсти.

Я киваю головой вдоль коридора, веля им проваливать. Всё то время, пока они уходят, мой взгляд намертво прикован к затылку Уокера. И когда он оборачивается через плечо, чтобы поймать мой взгляд, внутри моей груди что-то с треском надламывается.

Поскольку сегодня день идиотских решений — и сам факт моего присутствия здесь тому яркое доказательство, — я решаю подождать снаружи арены, чтобы перехватить Уокера по пути к его трейлеру. Сейчас всего четыре часа дня, но для него этот турнир совершенно точно окончен.

Визит к медикам растягивается на час. За это время я успеваю получить несколько сообщений от Кэсси и парней, которые допытываются, куда я пропал, прежде чем Уокер и его гребаный цепной пес выходят из задних дверей. Солнце всё еще жарит вовсю, и капля пота скатывается по моей шее, когда я шагаю из-за угла здания, преграждая им дорогу.

Джонас замечает меня первым:

— Да твою же мать, мужик. Тебе мало того вреда, что ты уже причинил за сегодня? Господи, оставь мальчишку в покое.

Уокер отвечает быстрее меня:

— Я не мальчишка, Джонас. И ты мне, блять, не телохранитель и не нянька. До трейлера я дойду сам. Увидимся там чуть позже.

Джонас бросает на меня предупреждающий взгляд и покровительственно кладет руку на плечо Уокера. «Не смей, блять, его трогать!» — умоляет мой разум закричать на всю улицу, но я каким-то чудом сохраняю молчание.

— Не думаю, что это хорошая ид... — начинает Джонас, но Уокер резко обрывает его:

— Да мне насрать, что ты там думаешь. Обсудим наши планы, когда я вернусь, но, ради бога, прекрати надо мной виснуть.

Джонас тяжело вздыхает, затем поворачивается ко мне и сквозь зубы бросает:

— Если ты причинишь ему вред, клянусь, ты об этом пожалеешь.

«Уже слишком поздно», — мысленно отвечаю я ему.

Но я прикусываю язык. Он бросает последний взгляд на Уокера и разворачивается к нам спиной.

Когда мы с Уокером остаемся одни, я не могу решить, какую эмоцию выплеснуть первой — злость или облегчение. Понимая, что облегчение может привести к повторению вчерашнего — чего категорически нельзя допускать, — я выбираю злость.

— Это еще что за херня была?! Я знаю, что кобыла непростая, но это должна быть твоя легкая победа! — рявкаю я.

— Ты думаешь, я специально отъездил как кусок дерьма?! — запальчиво взрывается он в ответ. — Да ты и наполовину не представляешь, что сейчас творится в моей голове!