Он прав, я не представляю, но неужели там может быть еще больший кошмар, чем тот вынос мозга, который он устроил мне?

— Ну так сделай одолжение, просвети меня, Уокер! Потому что мне до смерти интересно узнать, с какого перепугу ты решил, что спустя восемь лет припереться в мой город именно сейчас — это отличная идея?!

Ну зашибись.

Я совсем не это собирался сказать.

Вообще не это. И судя по следующему вопросу Уокера, я понимаю, что сболтнул лишнего. А значит, лавочку пора сворачивать. Мне нужно валить домой, встать под холодный душ и запереть последние четыре дня обратно в тот ящик, где хранятся все остальные воспоминания о времени, проведенном с ним.

— Откуда ты знаешь, что я не выступал здесь раньше? — спрашивает он. Осторожная надежда в его голосе пробивает брешь в стенах, которые я так отчаянно пытаюсь воздвигнуть, и крушит их быстрее, чем я успеваю подбирать камни.

— Знаешь что? — ухожу я от ответа. — Забудь. Выступай где хочешь. Уверен, ты найдешь какого-нибудь продажного докторишку, который подмахнет тебе справку и разрешит завтра выйти на ринг. Тебе ведь не впервой лгать о действительно важных вещах.

Удар ниже пояса, но я всё равно его наношу. Я начинаю огрызаться, потому что он полностью выбил меня из колеи.

— Когда это я тебе лгал?! — кричит он.

— Ну, например, когда наплел мне, что у тебя уже был секс.

— У меня был секс до этого, — бросает он, избегая зрительного контакта.

— Я имел в виду — с другим парнем, и ты прекрасно это понимаешь. Но если это, по-твоему, придирки к словам, то как насчет того раза, когда ты заявил, будто нам будет лучше пойти разными дорогами? Потому что это, очевидно, тоже было херней. — Мой мозг и речевой аппарат явно вступили в преступный сговор против меня. Я не планировал говорить всё это вслух.

— Ой, пошел ты нахуй, Феникс.

Голос Уокера звучит бесконечно устало, но я неумолим — какого черта он приехал сюда и поднял со дна всё это дерьмо?

— Ты меня уже туда послал, — цежу я, делая шаг вперед, пока с моих губ срывается глухой рык. — В ту ночь, Уокер, в твоей заднице был, может, и мой член, но мы оба прекрасно знаем, кого из нас двоих по-настоящему поимели, верно? — Если он заставляет меня проживать это заново, то, видит бог, он разделит со мной эту участь.

— Ты думаешь, мне было хоть капельку легче?! — наносит он ответный удар, изо всех сил стараясь говорить тише, так как из дверей неподалеку начинают выходить другие наездники.

Я уже поймал кураж, поэтому перебиваю его прежде, чем он успевает продолжить:

— Ты позволил мне забрать твою чертову девственность, даже не предупредив меня! Для меня это, блять, что-то значило, а на следующий день ты даже не соизволил заметить моего присутствия! — огрызаюсь я. В моей голове мысли продолжают этот яростный спор: «Ты использовал меня, чтобы залезть мне в душу. Не говоря уже о том, что я теперь к другому мужику прикоснуться не могу, не думая о тебе». Для этого воссоединения здесь слишком много правды, и он не заслуживает больше ни капли моих откровений, как бы сильно мне ни хотелось вывалить их перед ним.

Вместо этого я обеими руками с силой толкаю его, вжимая в наружную стену арены у него за спиной. Он морщится от боли и тут же прижимает покалеченное запястье к груди. Только сейчас я замечаю черный фиксатор, стягивающий его правую руку. Руку, которой он держит повод.

И моя злость утихает ровно настолько, чтобы я мог спросить о диагнозе.

— Что они сказали? — я дергаю подбородком в сторону его руки.

— Перелом в двух местах. Сезон окончен. И что бы ты там обо мне ни думал, я не идиот, чтобы рисковать жизнью и скакать со сломанной рукой. До конца тура я уже физически не успею набрать баллы, чтобы обойти Джексона, так что с финалом я тоже пролетаю. Даже если к тому времени всё срастется. — Хотя мы оба прекрасно понимаем, что не срастется. — И, Феникс… я никогда не хотел причинить тебе боль. Восемь лет назад перед тем заездом я был настолько зациклен на заезде, что к моменту, когда до меня дошло, что ты…

— Заткнись. — Я вскидываю руку, потому что не могу этого слышать. Я не могу слышать, что я всё преувеличил. Что моя карьера оборвалась из-за моей собственной глупости. Моей влюбленности. Моей мгновенной одержимости парнем, который стоит прямо передо мной. Я не вынесу этой правды. Ведь если он закончит эту фразу, это будет означать, что у меня был шанс продолжать выступать, и что я зря провел последние восемь лет, карая самого себя без всякой на то причины.

И это куда страшнее, чем думать, будто он меня использовал.

— Я собирался прийти и поговорить с тобой сразу после твоего заезда, — договаривает Уокер, несмотря на мою просьбу.

Твою ж мать.

В груди ноет. Легкие горят. Глаза щиплет. Мне еще никогда в жизни не хотелось одновременно обнять человека и избить его до полусмерти.