Он все еще стоит ко мне спиной. Его голова тяжело опускается, и я вижу, как расправляются его плечи при глубоком вдохе. Наконец он бросает на меня быстрый, неохотный взгляд через плечо.

— Теперь, значит, ты соизволил признать, что что-то было? А я-то думал, тебя вполне устраивало всю жизнь притворяться, будто ничего не произошло. И не надейся, что твое появление здесь что-то меняет.

Лед в его голосе запускает свои холодные щупальца прямо мне в сердце.

Господи Иисусе. Я совершенно не был готов к этой встрече. И пусть мне следовало предвидеть нечто подобное после нашей стычки, к такой лавине враждебности я все равно оказался не готов.

Но будь я проклят, если снова развернусь и уйду от него. Если Феникс действительно думает, будто я провел последние восемь лет, пытаясь вычеркнуть ту ночь из памяти, то у меня есть четыре дня. Четыре дня, чтобы доказать ему обратное.

 

 

***

 

Как назло, мне выпадает сорок второй номер. Теперь, когда жеребец стоит в стойле, я не спеша разглядываю его. Спесивый, отчаянно избегающий любого зрительного контакта — я невольно улыбаюсь, замечая, как сильно он напоминает мне нынешнее поведение своего хозяина.

Я не пытаюсь погладить его или навязать свое присутствие. Вместо этого, задолго после того, как все расходятся из конюшни, я сижу возле его денника и слушаю шуршание копыт. Любопытно, но у него доминантная левая сторона: шаги туда тяжелее, а в движениях сквозит слишком знакомая мне неукротимая энергия. Словно он пытается убежать от чего-то, а стены вокруг продолжают сжиматься.

— Завтра мы отлично поладим, — говорю я ему, поднимаясь час спустя, и бреду обратно к своему жилому трейлеру. И я буду готов к этому второму удару.

Мысль о том, что завтра мне предстоит оседлать бронко, которого вырастил и натаскал сам Феникс, как-то успокаивает нервы. Словно частичка его самого будет со мной, и я уже заранее предвкушаю победу. К сожалению, это круговой родео-турнир, а значит, меня ждут три заезда за три дня, и победителем станет тот, кто наберет наибольшую сумму баллов. К тому же нет никакой гарантии, что на оставшиеся два заезда мне снова достанутся его лошади, так что первый прокат обязан быть безупречным.

Распахнув дверь трейлера, я мечтаю лишь об одном: забраться в тесную душевую кабинку и прокрутить в голове каждый взгляд, каждое мгновение, каждую сегодняшнюю стычку с Фениксом. Но у Джонаса на редкость недовольный вид.

— Ты все это время торчал там с лошадью? — спрашивает он.

Я неопределенно пожимаю плечами, до конца не понимая, как сейчас относиться к Джонасу. Его тренерский стиль всегда строился на оттачивании моих навыков как наездника: как подстраиваться под движения коня, сохраняя вовлеченность, пластику и контроль. Но когда я услышал, с каким глубоким знанием дела Феникс рассуждал о лошадях и их повадках, во мне вскипела злость на Джонаса за то, что он, как и говорил Феникс, не дает мне полной картины.

— Просто пытался прочувствовать его, — отвечаю я.

— Его или его хозяина? — с вызовом спрашивает Джонас, прислонившись бедром к узкой кухонной столешнице.

— Ты о чем вообще? И с чего вдруг ты взъелся? Сам же в баре так и вился вокруг Феникса, как восторженная фанатка.

— Ну да, это было до того, как этот самовлюбленный ублюдок решил показать, что смыслит в тренерской работе больше моего.

— Джонас, он и правда смыслит больше. Ты можешь сколько угодно анализировать стиль и натаскивать, как под него подстраиваться, но есть вещи, которые понимаешь только тогда, когда тебя самого знатно пошвыряет на арене.

Джонас испепеляет меня взглядом:

— Считаешь, я хреново справляюсь? По-твоему, как ты умудрился стать номером один в туре?

Я закатываю глаза — я слишком устал, чтобы нянчиться с его уязвленным эго.

— Я считаю, что мы хорошая команда, и именно поэтому я на первом месте, — отрезаю я. Меня злит, что он приписывает все мои заслуги исключительно себе. — Но если тренировать наездника, который не способен выполнить твои инструкции, далеко не уедешь. — Пользуясь его ошеломленным молчанием, я добавляю, что иду в душ.

Когда я дохожу до середины коридора, ведущего к задней спальне, в спину прилетает его голос:

— Я все еще жду историю, которую ты мне задолжал.

От его тона я замираю.

В его голосе слышатся нотки, которые мне совсем не нравятся. Пусть Джонаса и нанял мой отец, работает он на меня, и я ни за что на свете не стану делиться с ним нашим прошлым с Фениксом.

— Джонас, я тебе ничего не должен. То, что произошло между мной и Фениксом, тебя не касается. Все, чем я когда-то был готов поделиться, больше не обсуждается.

Он буравит меня взглядом чуть дольше приличного, после чего кивает:

— Твоя правда. Извини. Мне просто не понравилось, как он намекнул, будто мне плевать на твои интересы. Иди в душ, потом поедим.