— Глянь, мужик! Думаю, это реально он! — возбужденно шепчет он. Центральные СМИ от родео, может, и двинулись дальше, но те из нас, кто всё еще в деле, никогда не забывают великих. Особенно тех, чья карьера оборвалась так трагично.

И уж тем более, если ты сам приложил к этому финалу руку.

Когда я продолжаю молчать, я чувствую, как Джонас разворачивается на табурете ко мне лицом.

— Уокер, какого хера с тобой происходит?

Я стараюсь скрыть панику, потому что, хоть я и доверяю Джонасу, я ему не верю. И уж точно, сука, не хочу устраивать сцену и привлекать к себе внимание.

Рядом со мной Джонас снова переключает внимание на угол, где сидит Феникс с друзьями. Вопреки здравому смыслу — которого, честно говоря, просто не существует, когда речь заходит о Фениксе, — я снова поворачиваюсь. Мои глаза жадно впитывают его образ. Черт возьми, двадцать восемь ему очень к лицу. Его глаза всё так же светятся ярко-зеленым даже в тусклом свете бара, хотя того былого задора в нем поубавилось с нашей последней встречи.

Мой желудок делает кульбит, когда я вижу, как девушка из-за соседнего столика подходит к их компании. Она что-то говорит, а затем протягивает Фениксу клочок бумаги — без сомнения, со своим номером. Она уже собирается уйти, но он притягивает её к себе и целует под улюлюканье и свист друзей. Девица воспринимает это как приглашение углубить поцелуй, прежде чем отстраниться и подмигнуть ему. Феникс картинно прячет бумажку в бумажник, пока она уходит к выходу со своими подругами.

— Нам пора сваливать, — наконец объявляю я.

— Я никуда не уйду, пока не возьму у него автограф, — заявляет Джонас. — Чувак — легенда. Один из двух наездников в истории, получивших идеальный балл.

Будто я этого не знаю.

— Пожалуйста, Джонас, я тебя умоляю, ради всего святого, не ходи туда.

Должно быть, он слышит панику в моем голосе и понимает, что я не шучу. Он перестает вести себя как фанат и уже во второй раз спрашивает:

— Уокер, да что случилось?

Отчаянно желая выбраться из бара, я обещаю рассказать ему абсолютно всё, если мы просто уйдем прямо сейчас, не бросив ни единого взгляда на тот столик.

— Ладно, но история должна быть просто чумовой, — соглашается он; его явно подмывает наконец узнать, что именно меня так гложет. — Только счет оплачу.

Барменша сейчас занята заказами для той большой компании, и я понимаю, что пройдет минимум десять минут, прежде чем я смогу отсюда смыться. Я сползаю с табурета, надеясь как-нибудь доковылять до туалета, чтобы там в одиночестве пережить этот нервный срыв, как вдруг налетаю на кого-то с другой стороны.

— Эй, Венди, запиши еще… опа, полегче. Ты в порядке? — спрашивает он, когда я врезаюсь в него. Он кладет руки мне на плечи, чтобы я не упал.

Клянусь богом, мой пульс зашкаливает под триста ударов, когда я поднимаю глаза и смотрю в прекрасное лицо Феникса Хардинга. Я теперь чуть выше него, и это кажется странным.

Узнавание бьет по обоим одновременно. На краткий миг я просто замираю, впитывая его каждой клеткой, подмечая каждую морщинку, каждую веснушку, каждую идеальную черту его лица. Больше всего меня поражает то, каким усталым он выглядит. Не в плане недосыпа, а какой-то жизненной усталостью, и это буквально выбивает воздух из моих легких.

Я хочу сказать, что мне жаль. Жаль, что я ушел тогда. Жаль, что я здесь сейчас. Жаль, что я в прямом смысле в тебя врезался… но вместо этого из меня вырывается лишь надломленный шепот. По крайней мере, на этот раз, отвечая на его вопрос, я говорю чистую правду:

— Я не был в порядке уже восемь лет.

А затем я задеваю барный стул, который с грохотом отлетает в сторону, и пулей вылетаю на улицу, хватая ртом воздух. Я должен был бы вдыхать его полными легкими, но горло так сжало, что ничего не проходит.

Я забираюсь на пассажирское сиденье своего грузовика. Меня трясет с головы до ног, я всё еще задыхаюсь, уронив голову между колен. Через несколько минут Джонас запрыгивает на водительское.

— Выкладывай, — командует он, поворачивая ключ в замке зажигания.

Я рвано выдыхаю, пытаясь решить, что я готов доверить ему.

— Можешь рассказывать всю гребаную историю целиком, Уокер, потому что я тебя в таком состоянии на арену не выпущу. Ты же убьешься.

Я выдавливаю из себя горький смешок:

— Да, пожалуй, я уже в должниках у смерти.

— Это еще что за херня? — рявкает Джонас.

— Это значит, что я трус и я натворил кучу дерьма, — отвечаю я, одновременно туманно и честно. — Включая мою первую встречу с Фе… — я не могу выговорить имя, замолкаю и пробую снова. — Особенно с Фениксом.

— Ну, не могу сказать, что ты не произвел на него впечатления сейчас, — усмехается Джонас, еще не понимая сути.

— Это была не первая наша встреча, — поправляю я. — Но я не был уверен, что он меня вообще помнит.

— Знаешь, судя по тому, как он побледнел вслед за тобой… я бы сказал, можно смело ставить на то, что он помнит всё, что там можно помнить.