— Просто… любое другое место, окей? — я обрываю его прежде, чем он успеет произнести это имя.

За последние восемь лет не было ни одного дня, чтобы Феникс не пришел мне на ум. Я сломал его в ту самую ночь, когда он спас меня и навсегда зацементировал мою одержимость.

Сомневаюсь, что он помнит хоть что-то о нашей ночи, а если и помнит, то, скорее всего, жалеет о каждой секунде. Честно, я не знаю, что из этого хуже, потому что для меня та ночь значила всё.

Я никогда не смогу закрыть глаза и не увидеть его гаснущую улыбку, когда я сидел в том загоне. В голове тогда был полный раздрай. Одна часть меня была на арене, сосредоточенная на деле, другая — в соседнем городке… где меня ждали чувство вины и стыд. Я понял на секунду позже, чем нужно, что Феникс улыбался мне самой душераздирающей, самой обнадеживающей улыбкой на свете. Прежде чем я успел улыбнуться в ответ, мой загон открылся, и пришло время ехать. Я знал, что он увидит этот заезд — это единственная причина, по которой я вообще в тот день залез на эту гребаную лошадь.

Я планировал поговорить с ним, когда он закончит свой заезд. Хотел оставаться сильным, но знал, что сдамся и снова встречусь с ним в ту же ночь, если он попросит.

Но шанса мне не представилось.

Вместо этого я с ужасом смотрел, как его подбросило на три метра в воздух, прежде чем он рухнул в грязь. Он пытался откатиться в безопасное место, но был слишком медленным. Я упал на колени, и меня вывернуло прямо на бетонный пол коридора, когда он не очнулся. Я неистово желал, чтобы у меня была возможность прошептать ему его же слова: «Ты сильнее, чем думаешь, и с тобой всё будет в порядке».

Его унесли с арены без сознания, и я как-то… просто знаю, что во всём этом моя вина. Наверное, из-за той дурацкой записки. Стоило оставить всё при себе, но я хотел, чтобы он знал — он спас меня той ночью, даже если я не смог сказать это вслух.

Я причиняю боль всем, к кому приближаюсь.

После того случая я понял, что должен уйти окончательно.

Я до сих пор истязаю себя игрой в «а что, если». Что, если бы я не пошел на тот костер? Что, если бы я сделал то, что изначально собирался сделать в ту ночь? Что, если бы я согласился продолжать встречи, когда он спросил в первый раз?

Не то чтобы я ждал хэппи-энда после нашего столкновения, но я и предвидеть не мог, все возможные последствия для себя.

— Послушай, Уокер, — голос Джонаса возвращает меня в реальность. — Я не знаю, какие у тебя демоны в Северной Каролине, но нам придется это сделать. Один только призовой фонд того стоит, и если позже в сезоне что-то случится и ты не сможешь выступать, ты еще скажешь спасибо, что набрал очки там.

К несчастью, он прав, и против его логики не попрешь.

Вздохнув, я сдавливаю переносицу.

— Ладно. Но мы — «зашли и вышли». Никаких вечеринок. Никаких фотосессий. Никакого пиар-дерьма. Зашли. И. Вышли.

Джонас поднимает руки вверх:

— Понял, мужик. Зашли и вышли.

Черт, у меня уже кожа липкая от пота, а я еще за несколько штатов оттуда. Рационально я понимаю: Феникс давно вне игры. Он, скорее всего, даже не следит за туром. Но рациональность и здравый смысл никогда не имели отношения к тому, что касается Феникса, и меня, блять, накрывает паника.

Я пытаюсь дышать глубоко и спокойно, но от этого сердце колотится только быстрее.

Что, если он будет там? Или, что еще хуже… что, если его там не будет?

 

***

 

Четыре дня спустя мы уже загрузились и взяли курс на Северную Каролину. Всю дорогу меня знатно подташнивает. Обычно я честно отрабатываю свою смену и подменяю Джонаса за рулем, но сейчас я настолько не в себе, что он даже не заикается об этом.

Джонаса нанял мой отец, Рикки Девиль. Отец и сам был чертовски крутым наездником — взял в общей сложности четырнадцать титулов. Но вот звание абсолютного чемпиона от него всегда ускользало. Как и большинство подростков, я не горел желанием всю жизнь соответствовать отцовским рекордам, а уж выслушивать от него приказы как от тренера — это вообще был дохлый номер. Собственно, поэтому он и нанял Джонаса. Поначалу мы с Джонасом не ладили, потому что я был малолетним придурком с кучей амбиций и вечной обидой на мир, но он вытерпел всё это и заслужил мое уважение.

Что касается других друзей… те немногие, что были у меня дома в Техасе, испарились, как только я всерьез занялся родео. Я их не виню: меня никогда нет рядом, чтобы поддерживать общение.

Всё, что у меня было, — это Алексис.

А потом я и ей сделал больно.

— Земля вызывает Уокера, — раздается голос Джонаса. Он хлопает меня по колену со своего водительского места, как раз когда мы пересекаем границу штата.

Я вытаскиваю один наушник:

— А?

— Я спросил, не хочешь ли ты заехать поужинать. Я умираю с голоду.