Уинтерботтом не женился не из-за меня, не из-за матушки и, вероятнее всего, не из-за отсутствия кандидаток, а по каким-то собственным, глубоко личным и крепко запертым причинам, о которых он не рассказывал никому, включая, подозреваю, самого себя.
Но убеждать в этом Маргарет и Кэролайн я не собиралась.
Пусть стараются. Пусть выпрыгивают из своих корсетов. Пусть ищут мне хорошую партию — мне, в конце концов, партия и вправду нужна, причём нужна срочно, потому что в этом веке одинокой женщине без состояния особенно не разгуляешься. Так что от чистого сердца: дерзайте, дамы. Работайте. Я буду благосклонно кивать и поддерживать беседу.
— Он, должно быть, замечательный человек, — вежливо сказала я вслух.
— О, он именно такой, — с облегчением сказала Кэролайн, и они с Маргарет обменялись заговорщеским довольным взглядом.
После обеда мы перешли в гостиную, с пяльцами, разложенными на маленьком столике. Я взяла свою работу, Маргарет — свою, Кэролайн достала какое-то совершенно прелестное кружево, над которым, видимо, трудилась с самого сотворения мира, а безымянная кузина задремала с вязанием на коленях.
Потом привели детей.
Это был отдельный эпизод, достойный пера если не Остин, то по крайней мере её младшей, менее удачливой сестры. Дети явились с рисунками. Драммондовские — двое, мальчик и девочка, были причёсаны, умыты, одеты в свежие платьица и курточки и вели себя с таким ровным послушанием, какое в двадцать первом веке достигается только длительной работой с детским психологом или хорошо подобранной дозой успокоительного. Они сделали реверанс и поклон, поздоровались, подошли ко мне и по очереди показали свои рисунки.
Девочка нарисовала домик, с дымом из трубы, идущим строго вертикально, как и положено дыму в доме благовоспитанных детей. Мальчик — коня. Коня тоже очень аккуратного, как будто бы даже расчёсанного.
— Какие чудесные работы, — сказала я совершенно искренне, потому что рисунки и правда были милые, а дети — обаятельные. — У вас настоящий талант, мисс Драммонд. А лошадь, мистер Драммонд, прямо как живая.
Дети просияли сдержанно, как им, видимо, было предписано сиять. Я покосилась на леди Драммонд с уважением. Управлять людьми эта женщина определённо умела. Начиная с детей.
Кэмпбелловские дети — трое мальчиков, все рыжие, были существами более стихийными. Но и у них рисунки оказались вполне себе: один нарисовал корабль, другой — собаку, третий — нечто, что он гордо назвал «битвой при Каллодене», и это нечто представляло собой в основном красные и коричневые пятна в художественном беспорядке.
— Потрясающе, — сказала я и это тоже было правдой.
Потом детей увели. Потом мы ещё повышивали. Потом Маргарет сыграла на фортепиано — довольно прилично, надо отдать ей должное. Потом солнце начало клониться к холмам, и горничная пришла позвать меня наверх переодеться к ужину.
В комнате на кровати уже лежало платье — не моё. То есть теперь, видимо, моё. Тёмно-зелёное, с кремовой отделкой, скромное по фасону, но из хорошей ткани.
— Леди Кэмпбел просила передать, мисс, что она взяла на себя смелость, — с приседанием пояснила горничная, — и что если вам подойдёт, она будет счастлива.
Я посмотрела на платье, потом на себя в зеркало, потом снова на платье и подумала, что гордость — прекрасное качество, но надевать на первую встречу с потенциальным женихом серый мешок, в котором я приехала, было бы, пожалуй, слишком даже для меня.
— Передайте леди Маргарет мою благодарность, — сказала я. — С большим удовольствием.
Горничная помогла мне переодеться. Платье, на удивление, село почти по фигуре — чуть длинновато, чуть широковато в плечах, но в целом вполне прилично. Потом началась великая борьба с рыжими Лиззиными волосами.
Эти волосы, надо сказать, были отдельной главой в моей новой биографии, они решительно не желали укладываться. Я провозилась с ними минут двадцать, извела на них, кажется, полкоробки шпилек, и в конце концов собрала нечто относительно пристойное: низкий узел на затылке, пара локонов у висков.
Не Николь Кидман на красной дорожке, но и не растрёпанная дворовая кошка. Между этими полюсами я и жила теперь, и между ними же и спустилась вниз.
В большой гостиной уже горели свечи. В каминах пылал огонь; вечер, несмотря на лето, был прохладным, как всегда бывает вечерами в этих холмах. Мужчины уже вышли из своих мужских комнат и стояли у камина: Малькольм, огромный и красный, со стаканом крепкого алкоголя в руке; Эдвин — подтянутый, прямой, в тёмно-синем сюртуке; и третий, которого я ещё не видела.
Маргарет выплыла мне навстречу и произнесла с торжественностью, достойной скорее королевского двора, чем шотландской гостиной:
— Дорогая мисс Макгрегор, позвольте представить вам мистера Эндрю Гранта. Мистер Грант — мисс Элизабет Макгрегор, племянница лорда Уинтерботтома.
Я присела в реверансе, и подняла глаза. И увидела мистера Гранта.