Схватив пакет, я запустила его в него со всей силы. Пончики угодили ему прямо в лицо, рассыпавшись мучной пылью по дорогому костюму. Его глаза расширились от неожиданности. На лице застыло ошеломлённое выражение, сменившееся полным замешательством. Секунду он стоял, словно громом поражённый, а потом в глазах плеснул опасный блеск. В этот момент я поняла, что перешла черту.
Я замерла, пригвождённая к месту его взглядом. Он медленно, не отрывая от меня взгляда, полез в передний карман пиджака. Каждое его движение, плавное и хищное, заставляло меня сжиматься внутри. Мои ладони вспотели, а сердце бешено колотилось.
Вот он достал белоснежный шелковый платок и начал тщательно вытирать лицо от мучной пыли и пудры. Презрительно скривившись, вытер уголки губ. Он выглядел… опасным. Я видела, как напряжены мышцы на его шее, как сжаты челюсти. Он сдерживался, и это было страшно.
Я лежала на кушетке, парализованная, не в силах отвести от него взгляда. Сердце колотилось, как бешеное, от смеси страха и… чего-то ещё, чего я не могла (или не хотела) признавать. Воздух в комнате словно загустел, и я чувствовала его запах – смесь дорогого одеколона и… чего-то первобытного, властного.
— Похоже, мой брат совсем не занимался твоим воспитанием, — медленно проговорил он, отбрасывая платок в сторону. Его голос был низким и бархатным, но в нём отчётливо слышалась угроза. — Боюсь, мне придётся взять это на себя, когда ты станешь моей подопечной.
От этих слов внутри всё похолодело. Подопечной? Никогда! Я скорее умру, чем буду обязана ему хоть чем-то. Я вжалась в кушетку, чувствуя себя в ловушке его слов.
— Этого никогда не будет, — выплюнула я, с трудом контролируя дрожь в голосе. — Я скорее пойду в детдом. Там я буду свободной и независимой!
Вместо ответа он лишь усмехнулся, и эта усмешка была хуже любой угрозы. В его глазах плясали опасные огоньки. Он сделал шаг ко мне, и я инстинктивно отшатнулась.
— Свободной и независимой? — передразнил он меня, поднимая бровь и сокращая расстояние между нами. — Ты наивно полагаешь, что это возможно? После всего, что произошло? Нет, милая Ева. Теперь я просто обязан взять над тобой опеку, чтобы научить тебя… вести себя подобающе. Чтобы ты больше не бросалась сладостями в лицо своим благодетелям. Поверь мне, у меня найдётся множество способов для твоего "воспитания".
Его слова об опеке прозвучали хуже смертного приговора. Я чувствовала, как внутри меня всё сжимается от отвращения и бессилия. Он возомнил себя моим спасителем? Он действительно думает, что я позволю ему контролировать мою жизнь?
В этот момент в палату вошёл врач. Тот самый, что вколол мне успокоительное и снотворное после известия о смерти родителей. Я до сих пор помнила его фальшивое сочувствие и лицемерную заботу. Ещё один придурок, решивший, что имеет право вмешиваться в мою жизнь.
— О, Ева, я вижу, к вам приехал дядя! — пропел он, оглядывая нас лучезарной улыбкой, не замечая напряжения, витающего в воздухе. — Как замечательно! Наконец-то, долгожданная встреча родственников. Мы всё обсудили, и теперь нужно решать вопрос с опекой.
У меня внутри всё вспыхнуло. Опека? Да никогда в жизни!
— Никакой опеки не будет! — выплюнула я, сжимая кулаки. — Я ни за что не буду жить с этим…
Адам прервал меня, повернувшись к врачу. Он одарил его обворожительной улыбкой, от которой у меня по спине пробежали мурашки. Его глаза потемнели, и я почувствовала, как его внимание полностью сосредоточено на мне.
— Доктор, когда я смогу забрать Еву? — спросил он мягким, но уверенным тоном. — И можно ли будет перевести её в другую больницу, более… — он запнулся, словно подбирая слова. — Комфортную.
Врач понимающе кивнул, его взгляд скользнул по моей напряжённой фигуре.
— К сожалению, перевозить Еву нет необходимости. Уже через неделю мы сможем её выписать. Мы просто понаблюдаем за её состоянием. А так, она будет свободна.
Адам нахмурился, как будто эта новость его не обрадовала. Его взгляд скользнул по мне, оценивая.
— Хорошо, — коротко ответил он, бросив на меня мимолётный взгляд.
Я не могла больше молчать.
— Я не буду жить с ним! — крикнула я, дёрнувшись на кушетке. — Я его ненавижу! Слышите? Ненавижу!
Адам повернулся ко мне, его лицо оставалось непроницаемым. Потом он снова обратился к врачу, и в его голосе звучала снисходительность.
— Не обращайте внимания, доктор. Она просто подросток. Это пройдёт.
Затем он снова посмотрел на меня, и в его глазах читалась сталь.
— Я не оставлю Еву в детском доме, — произнёс он твердо, обращаясь к врачу, но не отрывая взгляда от меня, словно давая клятву. — Я постараюсь быть ей тем опекуном, который обеспечит ей будущее.