— О том, что раньше ты был ещё тем… шлюханом.
Адам рассмеялся, снова целуя меня в живот. В этот момент меня снова пронзила схватка, ещё болезненнее, чем предыдущая. Я вцепилась в его руку со всей силы, но он даже не поморщился.
— Дыши, Ева, дыши глубоко, — говорил он, и его голос словно издалека немного успокаивал боль, пронзившую меня насквозь.
Когда стало немного легче, я прошептала:
— Так странно… Ты ведь верен только мне, смотришь только на меня…
Адам улыбнулся уголком губ.
— Всё просто. Я просто люблю тебя, Ева.
Он положил мои руки на ноги, продвигаясь вверх, к самым бёдрам, немного сжимая кожу.
Боль не отступала, а лишь нарастала волнами, как прилив. Руки Адама на моих бёдрах были моей единственной опорой в этом океане боли. Они нежно, но уверенно держали меня, направляя, словно говоря:
«Я здесь, я рядом».
Его прикосновения согревали, напоминали о том, что я не одна.
Я вцепилась в его руки, чувствуя, как он поглаживает мою кожу, и прошептала, еле слышно:
— Скажи… скажи ещё раз… что ты любишь меня…
Адам медленно наклонился, его дыхание коснулось моего живота, а затем его губы, снова нежно коснулись его сквозь тонкий халат. Каждое прикосновение, каждый поцелуй – словно обещание, словно клятва. Затем он поднялся, его глаза смотрели на меня с такой любовью, что у меня перехватило дыхание.
Он прошептал, и от его слов по коже побежали мурашки:
— Я люблю тебя, Ева… люблю безумно. Люблю тебя… люблю нашего сына… люблю вас обоих больше жизни.
И тут я заплакала. Сама не понимаю, почему. Смешно даже. Он говорил мне это тысячи раз, с тех пор, как признался в своих чувствах. Мы женаты уже больше полугода. Но эти слова, сказанные сейчас, в этой больничной палате, с этой болью, разрывающей меня на части, звучали по-особенному.
Адам, заметив мои слёзы, бережно погладил мою кожу, словно боясь причинить боль.
— Ну и чего ты расстроилась?
Я усмехнулась, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.
— Наверное, гормоны… В последнее время я стала слишком чувствительной.
И тут меня накрыло. Схватка, такая сильная, что чуть не выбила из равновесия. Я едва успела опереться на плечи Адама, чувствуя, как всё тело дрожит от нестерпимой боли. Изо рта вырвался стон, полный муки.
— Адам…
— Дыши, Ева, дыши… Скоро придёт врач, ещё немного… — твердил Адам, его голос звучал где-то далеко, словно сквозь толщу воды.
Но я ничего не слышала. Не видела. Не чувствовала ничего, кроме этой всепоглощающей боли внизу живота, которая, казалось, заполняла собой всё моё существо.
Время тянулось мучительно медленно. Каждая минута казалась вечностью. Врач то и дело заходила, подключила меня к бесконечным датчикам, опутывающим живот – все эти провода раздражали и мешали, но я молча терпела. Живот ощупывали, слушали сердцебиение малыша, а потом, с деланным ободрением, проверяли раскрытие. Каждый раз врач уходила, оставляя меня наедине с моими страхами и болью.
— Раскрытие идёт как надо, нужно немного подождать, — повторяла она словно заученную мантру. Но как можно было ждать, когда каждый спазм разрывал меня изнутри, высасывая последние силы?
Я была готова выть, кричать, царапать стены. Хотелось бежать куда-то, лишь бы избавиться от этой агонии.
Я вцепилась в Адама, словно тонущий в спасательный круг, и прошептала сквозь зубы:
— Сделайте хоть что-нибудь… Я больше не могу…
И вот, когда я была уже на грани обморока, когда боль достигла пика, дверь отворилась и вошла акушерка. Её голос был мягким и успокаивающим, но сквозь пелену боли я едва улавливала смысл слов.
— Всё, Ева, пора рожать, — прозвучало где-то далеко.
Адам бережно помог мне перебраться на родильное кресло. Холодная поверхность обдала кожу, но я уже ничего не чувствовала, кроме этой адской боли, пожирающей меня целиком. Датчики, приклеенные к животу, мешали, хотелось сорвать их, разорвать провода, лишь бы избавиться от этого ощущения несвободы. Но я лишь судорожно стонала, вцепившись в Адама так сильно, что казалось, сломаю ему пальцы.
Взгляд случайно упал на экран монитора. Маленькое сердце бьётся, ровно и пульсирующе. Сердце моего малыша. Маленькая искра жизни, за которую я сейчас боролась. Я скользнула взглядом по остальным показателям, но они казались бессмысленным набором символов. Мозг отказывался воспринимать информацию. Всё моё существо сконцентрировалось на боли.
Адам, мой Адам, стоял рядом, его глаза были полны тревоги и решимости. Он что-то шептал, поддерживал, гладил по голове, но я ничего не слышала. Все звуки потонули в океане боли.