Не в коридоре, не у двери, будто случайно. Прямо на лестничной площадке, прислонившись плечом к каменной стене. В темном камзоле без плаща, с распахнутым воротом, будто тоже не ложился. Свет лампы скользил по резким скулам, по жесткой линии рта, по светлым глазам, в которых сейчас не было привычного ледяного отчуждения — только усталость и напряжение, ставшие за эти дни почти родными.

— Он спит? — спросил Кайрен.

— Да.

— Жар?

— Ниже. Кашель держится, но уже не рвет грудь.

Кайрен медленно кивнул. Несколько секунд они молчали. Замок вокруг был тих: редкий скрип доски, далекое бряцание цепи у ворот, шорох снега по стеклу. Ночь между ними снова стала слишком тесной.

— Вы не спали, — сказал он наконец.

— Вы тоже.

— Это не ответ.

— Это наблюдение.

Угол его рта дрогнул. Усталое, почти незаметное.

— Что вы хотите сделать завтра? — спросил он.

Ева облокотилась на холодные перила.

— Я хочу выйти из их игры раньше, чем они снова подожгут что-нибудь или отравят полки. Совет хочет цифры? Мы дадим цифры. Люди и так идут к нам? Мы сделаем это законно и открыто. Зимняя ярмарка в западном дворе. Наши травы, повязки, мыло, горячая еда, простые настои, зелень из теплицы, все честно и на глазах. За монету, обмен или запись в открытую книгу — без мостовой лавки, без “секретных вычетов”, без родни Торваля.

Кайрен слушал не перебивая.

— Вы хотите ударить по лавке у моста публично, — сказал он.

— Я хочу сделать так, чтобы люди увидели разницу на вкус, на запах и на цену, — ответила Ева. — После этого мостовая лавка сама станет вопросом времени.

— А Совет?

— Пусть видит, что дом может не только жрать запасы, но и рожать доход. Вдовы работают. Женщины из артели получают еду и соль. Шахтеры покупают не труху, а то, что помогает. Больные быстрее встают. Кухня не выбрасывает остатки. Прачечная не гноит белье. Все это можно посчитать.

Кайрен смотрел на нее так долго, что ей стало ясно: он уже прикидывает не только деньги, но и опасность.

— Это будет толпа, — сказал он. — Враги, если захотят ударить, получат идеальное прикрытие.

— Они и так его получают каждый день. Разница только в том, что завтра мы будем готовы.

— Вы уверены?

— Нет, — честно сказала Ева. — Но если сейчас снова спрятаться за двери, Селеста и Торваль выиграют раньше, чем мы развернемся.

Тишина задержалась еще на несколько ударов сердца.

Потом Кайрен оттолкнулся от стены.

— Хорошо, — сказал он. — Я дам стражу на ворота, двух людей у двора, еще двоих — у складов. Все покупки и обмен — через ваши столы и мои печати. Ни одного товара из кладовых без отметки.

— Мне нужны доски под прилавки, ткань на навес, котлы, медная мера и две счетные книги.

— Будут.

— И еще…

Она осеклась.

Кайрен вскинул бровь.

— Вы неисчерпаемы.

— Мне нужен ваш герб на вывеске.

Он не сразу ответил.

— Зачем?

— Потому что люди должны видеть: вы не отрекаетесь от этого двора, — сказала Ева. — И потому что, если Совет захочет назвать ярмарку самодеятельностью опальной жены, я хочу, чтобы им пришлось смотреть на ваш знак.

Теперь он молчал дольше.

Ева уже решила, что зашла слишком далеко, когда Кайрен тихо произнес:

— Утром вы его получите.

И от этого простого обещания по коже вдруг прошел странный, совершенно несвоевременный жар.

Не благодарность. И не радость. Что-то опаснее.

Он подошел к ней ближе — всего на шаг, не более. Но для ночной лестницы и этого хватило.

— Ева, — сказал он тихо, впервые так, будто имя не резало ему язык, — если завтра что-то пойдет не так, вы не будете геройствовать во дворе в одиночку.

Она вскинула глаза.

— То есть роды при Совете вам уже хватило?

— Мне хватило вас с окровавленными руками посреди двора и людей, которые готовы были идти за вами хоть в пожар, — сказал он слишком ровно. — В следующий раз я предпочту быть ближе.

Слова остались между ними, как незакрытая дверь.

Ева хотела ответить чем-нибудь острым, спасительным, привычным. Не смогла. Только сказала: