Три санных экипажа, обитых темным сукном, въехали во двор без лишней спешки, но так, чтобы каждый понял: явились люди, привыкшие занимать место. Из первого вышла женщина в серебристо-сером дорожном плаще, с тонким лицом, светлыми глазами и тем выражением безупречной усталой брезгливости, с которым обычно смотрят на неудачно сервированный стол.

Селеста Ард-Ровальд.

Ева поняла это раньше, чем та сняла перчатку.

У Селесты была красота не теплая и не живая — выточенная. Как у статуи, поставленной в парадной нише для того, чтобы напоминать всем, что такое род и порода. Белокурые волосы уложены слишком безупречно для дорожного утра. На шее — темный мех. На пальце — тяжелый перстень с гербом рода.

Она увидела Еву и остановилась.

Взгляд скользнул сверху вниз. Без спешки. Без слова. С той убийственной тщательностью, с которой аристократки оценивают не только платье, но и право другого человека вообще стоять перед ними.

— Значит, это и есть чудо Севера, — произнесла она наконец. — Кузина, не могу сказать, что рада видеть тебя в добром здравии. По письмам создавалось иное впечатление.

Ева не улыбнулась.

— А я, признаться, не знала, что вы едете смотреть на мое здоровье.

Селеста чуть приподняла брови.

— Я еду спасать честь рода от лишней огласки. Говорят, ты устроила в доме ремесленный двор, а в благородных комнатах — поселковую лечебницу.

— Говорят правду не так часто, как хотелось бы, — ответила Ева. — Но в этот раз почти угадали.

За спиной Селесты тихо кашлянула еще одна дама — сухая, темноволосая, старше, явно из тех родственниц, что всю жизнь живут рядом с семьей и питаются чужими падениями. Она уже открыла рот, но тут из третьего экипажа вышли двое мужчин в темных плащах с северным знаком Совета на плечах, и даже Селеста обернулась.

Один был седой, сухощавый, с лицом человека, у которого вместо крови течет привычка к проверкам. Второй — моложе, но с той же каменной выучкой. Не военные. Не чиновники столицы. Старшие.

Их сопровождал третий мужчина — пухлый, розовый от мороза, в меховой безрукавке поверх дорогого камзола. Видимо, какой-то писарь или распорядитель при Совете. Он уже оглядывался с откровенным любопытством.

Кайрен вышел им навстречу из главного входа.

На нем не было ничего нарочито парадного. Темный камзол, перчатки, плащ на плечах. Но выглядел он именно так, как и должен выглядеть северный лорд, когда к нему едут с проверкой: не хозяином праздника, а человеком, которого не стоило принимать за мебель в собственном доме.

— Лорд Ард-Ровальд, — произнес седой. — Совет благодарит за готовность принять нас без проволочек.

— У меня не было выбора, — спокойно ответил Кайрен.

Пухлый писарь нервно хихикнул, но тут же смолк под одним взглядом старшего.

Ева стояла в стороне, почти у самого поворота к западному крылу, и все же чувствовала, как эта сцена постепенно смещается в ее сторону. Совет еще не заговорил с ней, но уже смотрел. Селеста — тем более.

— А это, надо полагать, ваша супруга? — спросил второй представитель Совета.

Кайрен обернулся.

И на секунду их взгляды встретились.

Ева не поняла, чего именно было больше в его глазах в это мгновение — предупреждения, усталости или странного, мрачного согласия с тем, что отступать поздно. Но точно не просьбы быть тише.

— Моя жена, — сказал он.

Селеста чуть улыбнулась.

— И новая хозяйка всех котлов, прачек и шахтерских вдов, — добавила она.

Ева услышала, как за ее спиной Лис тихо втянула воздух.

Оба советника повернули головы к западному двору. И именно в этот момент оттуда, как назло, потянуло не только травами, но и капустным супом.

Пухлый писарь шевельнул носом.

— Там кухня?

Селеста будто только этого и ждала.

— О да, — с бархатным ядом сказала она. — У моей кузины теперь очень широкий взгляд на границы между благородным домом и прочим людом.

— У моей жены широкий взгляд на тех, кто не должен умирать из-за грязи и холода, — холодно сказал Кайрен.

Это было сказано так ровно, что никто, кроме Евы, наверное, не услышал в его голосе напряжение. Но Селеста услышала.

Она обернулась к нему быстро. Почти резко. И в светлых глазах мелькнула первая настоящая злость.

— Надеюсь, ты не станешь утверждать, будто Совет приехал оценивать кухонные новшества, — сказала она.